7 дней в июне

И простые русские пацаны в очередной раз показали, что гены тех, кто когда-то останавливал тевтонцев, громил Фридриха, бил кайзера, забарывал Гитлера – что эти гены еще есть, что они еще живы. Жив тот самый дух, что делал армянина, татарина, украинца, калмыка, еврея, белоруса, великоросса, казаха или якута русскими воинами. Неутомимыми, несдающимися, страшными в бою.
Наша рота – и батальон – держались почти два часа. Я не знаю, сколько наци убил. Не знаю, скольких убили мы все вместе взятые. Знаю, что у меня кончились патроны. Помню, как опять дрался ножом, прикладом и даже подобранным где-то штыком от трофейного «Маузера».
  
Я и мой уже взвод держали целый многоквартирный дом на окраине. О, думаю, мой первый командир был бы доволен – смена позиций, растяжки, аккуратные выверенные очереди. Да мы стали целым домом Павлова – и его защитникам еще один, отдельный поклон. Ибо я не понимаю, как они удерживали его столько времени – мы с гораздо лучшим оружием с трудом протянули сто двадцать минут. Сраные два часа. Против двух месяцев наших предков.
Я понял, что все для меня заканчивается, когда увидел обрушение соседнего дома – там были наши АГС и ДШКМ, удерживающие еще фрицев от прорыва.
На тот момент у меня осталось двадцать четыре патрона и одна граната. И дурацкий штык-нож. И все. Против МГ-34 и «Маузеров». И из оставшихся в живых бойцов я был еще самый богатый – у других не было и этого.
– Где же наши? Где, млять, наши?!! – Леха еще не истерил, но был к этому весьма близко.
– Прорвемся, брат, прорвемся. Прорве… – Василий Сагайлыков, хрен знает кто по национальности, умер после этой фразы. Пуля немецкого снайпера. Или нет – откуда мне знать, откуда прилетел смертельный кусочек свинца?
Следующее, что помню – как фашисты полезли в дом. И как где-то при этом играл музыкальный центр. Причем играл какой-то блатняк. Который я терпеть не могу.
Я и Леха, с ножами, сныкались на лестничной клетке в каком-то закутке над лифтом. Даже смогли убить неосторожно прошедших мимо фашистов – но нас услышали.
Прилетевшая откуда-то снизу граната нас с другом разделила – я ввалился в одну квартиру, он в другую. Это был последний раз, когда я его видел.
Лестничная площадка уже простреливалась, и за стенкой ванной комнаты буквально ощущалось передвижение немцев. В отчаянии я пальнул прямо через дверь – судя по хрипу, даже попал. В ответ прилетело столько, что вывалился косяк.
И еще – меня зацепило. Не очень сильно, но, сука, больно. Тем не менее, влетевшего в квартиру нациста я встретил ударом штыком. Из шкафа, прикиньте. Было бы смешно, да. Но эта тварь успела выстрелить. Попало в живот.
Адская боль бросила на пол. Простреленная рука, в сравнении с этим была царапиной.
Когда мне частично вернулась способность соображать, я вдруг понял, что это все. Совсем все. Вообще. В голове почему-то крутилась песня Шевчука «Люби всех нас, Господи, тихо».
– Моя песня, конечно, дождливого рода, – сомневаюсь, что в моем хрипе эти слова были различимы. Но они помогли мне выдернуть чеку.
Вдруг вспомнились встретившиеся мне на недолгом боевом пути люди. Витек, запихиваемый в вертолет – что самое забавное, американский. У них там еще поляк с нами остался, чтобы еще раненого смогли взять. Боевой паренек, неплохо говорящий по-русски.
Вспомнился комроты, пристреливший дерьмократа и, похоже, погибший в развалинах соседнего дома.
Вспомнился взводный – настоящий, буквально символический Ванька-взводный, умерший в самом начале сегодняшней катавасии.
Вспомнился офицер, оттащивший меня от немца, которому я буквально снес башку прикладом. Надеюсь, вы живы еще там, поляк и офицер? Вы хорошие люди.
Боль резко усилилась, и я на несколько секунд потерял сознание. Или не потерял – но перед глазами уже все плыло.
Наконец, вспомнились друзья, родители, девчонка, с которой так глупо поругался не так уж и давно. И с которой теперь уже никогда не помирюсь. Вспомнилась кошка, каждый вечер приходящая спать ко мне на кровать – и требовательно мяукающая, если я засиживался перед компом.
Я не знаю, как закончится эта очередная война. Я не знаю, сможет ли хоть на этот раз Россия стать первой.
Я этого никогда не узнаю. Но я верю. Верю в нас, в русских и не очень людей, которые смогут, наконец, вопреки всему взять свое. И никому никогда не отдать.
– Прости, мама, – сил держать гранату у меня больше не осталось…
Лишь бы жизнь продолжалась…
  
Александр. Разведчик. ОСН. Белоруссия.
 
Ожидание.
Щёлк… Патрон… Щёлк… Патрон… Щёлк… Всё… Двадцатый.
Двадцать патронов в укороченный магазин. Остался ещё один «двадцатка» и четыре «тридцатки». Я готов.
Доклад замку, что средства связи и навигации исправны и готовы к работе. Сергей кивает и разрешает отдохнуть невдалеке. Группа готовиться к передислокации к линии фронта.
Шум вертолётных турбин и стрёкот лопастей. Кажется это к нам…
Вертушка, заложив вираж над лагерем, рухнула камнем на посадочную площадку. Передняя стойка шасси прогнулась от удара, но выдержала и не сломалась… Тут же, не дожидаясь когда остановится лопасти, к ней бросились медики, пожарные и другие…
И было от чего – из распахнутого люка вылез, едва покачнувшись при встрече с землёй, один из разведчиков. Левая рука, перебинтованная от запястья до шеи окровавленным бинтом, затем подбежавшие стали принимать носилки.
Где-то это уже было… Сидящие на земле у палаток, перед носилками с телами товарищей, бойцы… К которым никто не решался подойти.
Забирая лежавшие в десантном отсеке вертушки вещи спецназовцев, я увидел, что пол сплошь залит ещё не засохшей кровью, усеян окровавленными бинтами, упаковками препаратов и грязью.
– Что встал, помоги смыть, – борттехник спокойно прошёлся по лужам крови и полез в потроха вертолёта. – Ведро вон, в хвосте.
Вечером нас перебросили ближе к линии фронта.
Представьте что в вашей памяти всплывает старая фотография… Ещё чёрно-белая… С затейливо вырезанными краями.
На том снимке ребята с нашего двора…
Верхний ряд – ребята постарше, но всё равно стоят на ступеньке подъезда.
Нижний рад – мелкие. В том числе и я. Зима… Мы все по-детски чисто и искренне улыбаемся в объектив, ожидая, когда же вылетит птичка. Мы живём в своём мире, который понятен только нам – детям, где палка – это меч, сделанный на коленке самострел – грозная винтовка, а горка – это замок, который надо штурмовать взбегая по ней, чтобы получить пинка от злого дракона и съехать вниз.
Верхний ряд… Женя – где же ты? Куда ты уехал… Без тебя трудно биться с врагом. Олег? Выходи же, наконец, вспомним, как ты разбил стекло в доме напротив…Стас – соня, хватит спать… Справа – Сашка «Сексафон»… Сколько мы с тобой смастерили рогаток и самострелов… Слева – Сашка «Прима» – вынеси нам Колу… Мы же знаем что у тебя есть в холодильнике всегда полторашка есть!
Жизнь… Ты раскидала нас… Погиб в автокатастрофе Олег. Женя… До сих пор сидит, отбывает десятилетку за убийство и выйдет совсем стариком – здоровье. Стас просто пропал на просторах России – то слухи загоняют его в Магадан, то в Калининград. Сексафон – сейчас где-то под Москвой… Увы, мы с ним теперь не друзья, хотя я не знаю почему мы перестали ими быть… А Прима… Прима еле выжил при покушении на его отца и был спешно увезён матерью куда-то в Польшу, к родне.
И теперь же он стоял передо мной…
Командир отряда договорился с командованием и нас после очередных занятий по тактике, где нас старательно топили в болоте, закинули в грузовик и повезли на аэродром – отрабатывать высадку с вертолётов.
  
Так как все белорусские и российские борты были загружены заявками, нас ожидал сюрприз – четыре американских вертолёта и небольшой контингент американских войск.
Их уже убирали в тыл, интернируя, дабы не провоцировать конфликт САСШ и Германии. Но сейчас от них не требовалось вылетать на линию фронта – просто быть учебным транспортом.