Последний Завет
– Чем же ты тогда занимаешься в жизни?
– Я – агент ФБР.
Эта новость лишила их дара речи куда эффективнее, чем известие о смерти Татьяны.
– Так ты мусор! – крикнул Уако, отстраняясь от нее, словно она была заразная.
– Паршивая легавая, – уточнил Джон.
– Браво, Брэд, – бросила Линда. – Ты привел к нам агента ФБР как раз, когда мы вовсю смолим. Надо было бы подождать, когда дело дойдет до крэка и шприцов.
Кейт встала, прервав выступления музыкантов.
– Можете не бояться и не прятать свою говенную зелень. Продолжайте расширять сосуды и стимулировать сердцебиение всякой дурью и гашишем. От того, что я повидала здесь, меня тошнит. Сиди, Брэд, сиди, дальше я поеду одна.
И она ушла, провожаемая взглядами пришибленных музыкантов.
33
Брэд нагнал ее около хостела. Она доставала свой рюкзак из багажника «ниссана».
– Кейт, ну чего так отваливаешь?
– А как я, по-твоему, должна отваливать?
Он пригладил волосы, которые сейчас не были перевязаны лентой.
– Со мною вместе.
– Сейчас я намерена пойти спать. За углом тут молодежный хостел. А завтра утром я уеду автобусом. Привет.
Он схватил ее за руку и мгновенно почувствовал, как напрягся ее бицепс. Профессиональный рефлекс. Годы, проведенные в ФБР, приучили Кейт реагировать на малейшую агрессию. Брэд ослабил хватку и вложил ей в руку ключи от «ниссана».
– Держи, – сказал он.
– Ты остаешься в Ванкувере?
– Ну, если у тебя больше нет необходимости во мне…
– Но у меня и не было необходимости… то есть нет, я хочу сказать не это… Слушай, я падаю с ног, спать хочу…
– Ну, тогда приятных сновидений… а я уж закончу ночь у друзей. Если завтра ты изменишь решение, я тут, рядышком.
Кейт вошла в гостиницу, которая в это время года отнюдь не была забита. Она сбросила одежду, которую не снимала два дня с лишком, приняла горячий душ и скользнула под шершавые простыни на жесткую, как доска, кровать. Спала она так крепко, что никаких снов не запомнила, за исключением последнего, эротического. По коже у нее бежали мурашки от дивных ласк кого-то неведомого. Тактильные ощущения, одновременно резкие и ласковые, влажные и теплые, жесткие и пронизывающие, предавали ее тело во власть бессознательного, угадавшего, чего ей недостает.
Когда она проснулась утром в воскресенье, слух предупредил ее, что в номере кто-то есть. Она резко села в постели и ощутила запах, мгновенно разогнавший ее настороженность. Запах кофе и гренок. Она различила на стуле, повернутом спинкой к ней, чей-то силуэт.
– Брэд?
– Кейт?
– Как давно ты тут?
– Не знаю. Я не смотрел на часы. Не мог оторвать глаз от тебя спящей. Не знаю, что тебе снилось, но ты спала сном младенца, но в очень соблазнительной позе. Мне приходилось сдерживать себя. Ты любишь яичницу-болтунью?
– Что?.. Да.
Он раскрыл пластиковые жалюзи каштанового цвета. В комнату ворвалось солнце, осветив обои цвета мочи, смущенное лицо Кейт, скорчившейся на кровати, подушку, которую она прижала к груди, и поднос с обильным завтраком у нее в ногах.
– Как ты сюда вошел?
– Хозяин этой ночлежки – наш фан. В номер я вошел в качестве горничной.
– Спасибо за сюрприз.
– Я подготовил тебе еще парочку.
– Приятных?
– Я покажу тебе Тихий океан. Отвезу на другой конец острова. После этого верну тебе свободу. А пока что завтракай. За последние дни ты не так чтоб много ела.
Он встал и подал ей ее фланелевую рубашку, которую она тут же надела. Внезапно Кейт подумала, а был ли ее сон действительно сном. Брэд осторожно поставил ей на колени поднос и поцеловал в лоб. Прикрываясь кружкой с черным кофе, она смотрела на лицо Брэда, черты которого, слегка скрытые спутанными длинными волосами, свидетельствовали, что поспать ему удалось гораздо меньше, чем ей.
– Ты не сказал мне, что за третий сюрприз.
– Узнаешь, когда мы приедем туда, куда я тебя повезу.
Если бы Кейт спросили, какая улыбка была в этот момент у Брэда – ангельская или дьявольская, она не сумела бы ответить.
34
На пароме они переправились в Нанаумо. Потом пересекли весь остров Ванкувер. Озера, горы, леса. Какая синева и зелень! Пейзаж в подарочной бумаге, перевязанный серой лентой асфальта, точно небесный дар жизни на природе, нирваны путешественника, кайфа странника, возвращения к истокам. А в салоне «ниссана» Брюс Спрингстин хрипел старый шлягер, который на редкость соответствовал всему тому, что окружало их.
«Down to the river, my baby and I…» [10]Сидя на месте пассажира, Кейт грызла себя за то, что сманила Брэда участвовать в своей безумной гонке, забыв про его траур. Она извинилась за свое вчерашнее ребяческое поведение.
– Я глупо вела себя. И к тому же устроила сцену ревности, когда ты встретился с музыкантами из своей группы, которых не видел несколько месяцев.
– А чего ты так взъярилась? Из-за гашиша?
– Да нет… плевала я на него…
– Тебе не нравятся поп-постбитниковские компании?
– У меня было ощущение, что я тут не ко времени и не к месту. И к тому же ты не пытался защитить меня от своих друзей…
– Как я успел заметить, ты сама прекрасно защищаешь себя.
– Да нет, дело не в этом. Дело в нас с тобой… Я-то думала, что мы вместе…
– Ну да.
– Нет. Татьяны не стало всего неделю назад…
Брэд мягко прошел зигзагообразный поворот и на прямом участке прикурил сигарету, которую держал во рту, после чего бросил Кейт:
– Ты и впрямь ничего не поняла.
– Чего не поняла?
– Про меня… про себя… про Татьяну…
В отличие от большинства людей, которые сперва говорят, а потом думают, он разделял свою речь периодами молчания, во время которых мысль оформлялась, и он мог ее высказать. Точно так же он писал песни. Кейт, повернувшись к нему, внимательно всматривалась в его лицо, обрамленное светлыми волосами и серыми завитками табачного дыма.
– И что я должна была понять?
– Черт, не люблю я говорить о себе.
– Сожалею, но я не являюсь тонким психологом. Я прослушала курс лекций по психологии в ФБР, но там делали упор на преступное поведение.
– По сути, я не конформист и вообще держусь в стороне от общества. Как и Татьяна. Я был влюблен в нее…
– Ну, это-то я прекрасно поняла.
– Мы оба были маргиналами, это укрепляло нашу связь… Я люблю любовь. Из всего, что существует. Она самая революционная, самая антисоциальная, самая личная. Никакое правительство, никакая система не может властвовать над ней.
– Меж тем как я представляю власть, закон, силы, охраняющие порядок, систему. Так что мы не созданы друг для друга…
Брэд улыбнулся, выкурил одной затяжкой чуть ли не полсигареты и выпустил густую струю дыма в приоткрытое окно.
– Вот тут ты как раз не врубилась… Приличия требуют соблюдать положенный срок траура по умершему супругу… Считается, что артисты должны ненавидеть копов. Это уже обычай. Я же, напротив, скажу, что, если у меня появляется возможность дать пинка под зад конформизму, я ни секунды не колеблюсь. И стоит при мне начать превозносить достоинства минеральной воды или поместить на пачке сигарет череп и кости, как я тут же начинаю пить спиртное и курить… Я поступаю наоборот… Ты появилась в моей жизни через три дня после смерти женщины, по которой я сходил с ума. Что может заставить меня соблюдать траур? ФБР? Церковь? Традиции? Нравственность и приличия?
Он щелчком выкинул окурок в окно, прибавил скорость и ничего больше не добавил к сказанному, каковое для него равнялось долгому, безудержному словоизвержению. Кейт сама должна была делать выводы по тем зашифрованным элементам, которые содержались в его речи.
– Твои чувства, – сказала она.
– Какие чувства?
– Чувства, которые ты испытывал к Татьяне и которые обязывают тебя соблюдать траур. Только и всего.