Последний Завет

– Твой рассказ произвел на меня впечатление, – сказал Натан. – Тебе понадобилась дьявольская решимость, чтобы избавиться от наемников мистера К.
– Какого черта тут делаешь?
Он окинул ее взглядом от кончиков волос до пальцев ног. Поскольку, любя Карлу, он любил в ней все, ее длинные черные ресницы, матовую кожу, ее сицилийскую кровь, историю ее страны. Приехать к ней домой для него в каком-то смысле означало заняться с ней любовью. Такую страсть было трудно объяснить, так что он удовлетворился краткой репликой:
– А ты?
– Это самое безопасное место. А также повод забыть старые обиды.
– Я тоже так подумал.
– Что ты им наплел, что они стали такие…
– Гостеприимные?
– Да.
– Я им говорил о Конфуции.
– О Конфуции?
– По Конфуцию, счастливые семьи обеспечивают гармонию мира. Члены одной семьи должны помогать друг другу и оказывать поддержку. Родителям надлежит учить детей добродетели, а детям – почитать своих родителей.
– Думаю, они бы предпочли, чтобы ты цитировал Христа.
– Я это и сделал, напомнив, что Христос проповедовал любовь и прощение.
– А сам-то ты веришь в Иисуса?
– Да, как в историческую личность вроде Ганди или далай-ламы. Я сказал твоим родным, что ты простила им их слабость, обрекшую тебя на изгнание.
– Ты немного поспешил.
– Если бы я не поспешил, я бы здесь не оказался.
– Ты встрял между мной и моей семьей. Проклятье, я ведь даже не знала, что отцу отвечать!
– Я ни во что не встревал. Между тобой и ими уже давно не было никаких отношений. Сегодня они восстановлены. Тебе укреплять их.
– А кто тебе сказал, что я хочу опять завязать с ними отношения?
– Твое присутствие здесь.
– Погляди-ка на это. Братья от меня ни на шаг не отстают.
Лука и Марко курили под вязом, метрах в пятидесяти.
– Прими их правила, ты ведь у них дома, в мире, основанном на обычаях. Самое малое, что мы можем, – это уважать их.
– Почему ты был так уверен, что я приеду именно сюда?
– Часть своей жизни я посвятил тому, чтобы ставить себя на место довольно малоприятных типов. В сравнении с этим поставить себя на место женщины, которую любишь, вовсе не было подвигом.
– Где ты был в последнее время?
– В аду.
Она посмотрела на него, не понимая.
– В голове убийцы.
– В «Макдоналдсе» я сперва подумала, что это ты на меня напал. Не сразу сообразила, что ты меня, наоборот, спасаешь. Уж больно взгляд у тебя был нехороший.
– Я иногда сам задаюсь вопросом, что означает мысленно стать убийцей: выйти из себя или же войти в самую глубь.
– Полиция тебя винит во всех грехах.
– Учитывая их способности, они всегда идут по простейшему пути.
– Где убийца?
– Я его убил.
– Почему?
– Он слишком хорошо защищался.
– Чего он хотел? Зачем убил всех этих людей?
– Он был всего лишь отравленным плодом с древа зла. Корни глубже.
– Значит, еще ничего не закончилось?
– Нет.
– Ужасная история. Из-за нее мы стали убийцами. Но кто нас осудит, Натан?
– Судить вправе только жертвы.
– А если они мертвы, кто тогда?
– Совесть.
Она подошла ближе и в порыве нежности положила голову ему на плечо. Слова Натана напомнили ей речи Халила Джебрана. Год назад итальянка затвердила «Пророка» наизусть, чтобы изгнать боль, точившую ее сердце.
 
«…Если кто-то из вас, карая во имя правоты, вонзает топор в древо зла, пусть не забудет про корни… А вы, судьи, жаждущие справедливости… Какой приговор вынесете вы тому, кто убивает плоть, когда в нем самом душа убита? И как покараете вы тех, чьи угрызения совести больше, чем их проступки?»
 
Американец тронул опухшее из-за ушибов лицо итальянки и коснулся губами ее кровоподтеков. Хотел запечатлеть свою нежность поверх гораздо менее деликатных отпечатков, оставленных Коченком, Аськиным и убийцей из «Макдоналдса». К счастью, время уже начало стирать эти стигматы, портившие чистоту черт Карлы. Время – драгоценнейшее из благ.
– Бойню в Фэрбэнксе устроил тот же тип? – спросила она.
– Нет, то было само древо.
Натан явно не хотел говорить о работе. Они остановились под плакучей ивой. Итальянка раздвинула рукой его волосы и рассмотрела нагноившиеся швы.
 
– Твоя рана жутко выглядит. Надо бы ее врачу показать.
– Никто, кроме меня самого, не может меня вылечить.
– Ну не знаю. Кто это тебя?
– Аськин. Коченок привлек много своих людей, чтобы меня убрать.
– Полиция мне сказала, что он в сговоре с итальянской мафией.
– У мистера К. больше причин устранить меня, чем обо мне забыть. Я для него слишком большая угроза: обвиняю его в смерти Этьена, сую нос в его личную жизнь, отбил женщину.
– Так ты по-прежнему уверен, что Этьена убил Владимир?
– Да. Чтобы добиться твоей руки, можно пойти на многое.
– А ты бы ради меня убил?
– Я это уже сделал.
Они сели на пень и лихорадочно сплели пальцы.
– И ты подозреваешь, что он причастен к бойне в лаборатории?
– Теперь нет. Размах не тот. Он не древо зла, а скорее просто сорняк.
Они обнялись в облаке ферромонов, притянутые друг к другу неконтролируемым сексуальным порывом. Луке и Марко пришлось вмешаться, чтобы разнять их. Карла вспылила и послала своих братцев куда подальше на итальянском, трещавшем быстрее, чем автоматная очередь. Натан взял ее за руку и увлек к тинистому берегу маленького пруда со стоячей, как надгробный камень, водой.
– Взгрела? – спросил он.
– Поделом.
Над поверхностью болотца вычерчивала круги стрекоза. К насекомому плыла лягушка, оставляя прямолинейный след.
– Что скажем моему отцу?
– О чем?
– О нас.
– Старый пруд. Прыгнула в воду лягушка. Всплеск в тишине. [34]
– Что?
– Это хайку Басе.
– Ты по-японски, что ли?
– Хайку – это короткое стихотворение, которое передает непосредственный опыт отдельного мгновения, обычно связанного с природой и существующего одновременно внутри и вне нас, без всякого умственного искажения. Хайку Басе передает «плюх» лягушки.
– И все это ради какого-то «плюх»?
– «Плюх», от которого автор себя не отделяет, «плюх» как путь, ведущий его к дзенскому пробуждению. Все связано в этом стихотворении: вечность и миг, покой и движение, безмолвие и звук, жизнь и смерть.
– Ты это собираешься сказать моему отцу?
– Если бы зависело только от меня, я бы ответил «да» на его вопрос.
Несмотря на сдержанность, к которой ее вынуждали братья, Карла не смогла противиться порыву, бросившему ее к Натану. Их губы быстро нашли друг друга. Тела сплелись под ивой. Поцелуй прервали вопли. Марко и Лука замахали руками в десятке метров от них. Карла погладила Натана по лицу, вкус его губ она еще ощущала на своем языке.
– Если хочешь на мне жениться, ты сначала должен попросить моей руки.
– Думаю, что в первую очередь надо бы спросить Леа. Ее это касается больше, чем твоего отца.
– Она мне уже сообщила свое мнение, так что можешь быть спокоен. Заметь, можно пожениться и не спрашивая отцовского благословения. Этьен без него обошелся. Но тогда придется уехать отсюда как можно скорее и больше не рассчитывать на возвращение.
– А ты сама хочешь выйти за меня?
– А ты согласишься смотреть концерты по телевизору? Вечером, в домашних тапочках?
– Да. Ты готовить умеешь?
– Только итальянские блюда. А водопроводный кран починить сможешь?
– Я могу даже выносить мусор и выгуливать собаку.
– Мои братья тебе нравятся?
– Нет.
– Значит, и в невзгодах, и в радости?
– Невзгоды мы уже пережили.
– Я уверена, что люблю тебя – с тех пор, как увидела на кухне среди моей семьи. В общем, «да». Если и есть что-то в мире, чего я хочу, так это выйти за тебя.
Несмотря на бдительный надзор братьев, он поцеловал ей руку, переплетя ее со своей. Были в их отношениях нежность, соучастие, влечение. Три основы любви.