Дворцовый переполох
— Мы когда-то были почти что родней. Моя мать была замужем за его опекуном. Мы… мы играли вместе. — Я никак не смогла рассказать Дарси про купание в фонтане нагишом. Язык не повернулся.
— О, кажется, вы состоите в родстве с множеством обитателей нескольких континентов, — сказал Дарси, подняв бровь.
— Не уверена, но, по-моему, мама выходила замуж только поначалу, — произнесла я. — Тогда она еще придерживалась кое-каких правил и верила, что нужно выходить замуж. А теперь она просто…
— Живет во грехе? — Дарси снова сверкнул улыбкой, от которой у меня внутри что-то сжималось.
— Именно.
— Я бы нипочем не смог, — сказал он. — Я католик и был бы обречен гореть в аду, если бы женился и разводился. Церковь считает узы брака священными, а развод — смертным грехом.
— А жить с кем-нибудь во грехе?
Он ухмыльнулся.
— По-моему, это лучше, чем непрерывные разводы, и церковь предпочтет меньшее из зол.
Мы стояли, пропуская автомобили на Парк-лейн. Я покосилась на Дарси. Без гроша за душой, ирландец, да еще и католик. Совершенно неподходящая кандидатура. Будь я по-прежнему под надзором, меня бы давно уже затолкали в первое попавшееся такси и поскорее увезли прочь.
— Я провожу вас, — сказал Дарси и взял меня под руку, поскольку, ступив на мостовую, я пошатнулась.
— Благодарю, я прекрасно сумею найти свой дом сама при дневном свете, — ответила я, хотя пришлось признать, что ноги после выпитого шампанского меня не слушаются, да и голова кружится от того, что Дарси идет рядом.
— Охотно верю, но разве в такой вечер не веселее гулять вдвоем? Будь я при деньгах, взял бы коляску, и мы бы неспешно катили по улицам под цоканье копыт и любовались листвой. Но даже и так мы прекрасно прогуляемся по парку.
— Что ж, будь по-вашему, — неуклюже сказала я. Двадцать один год безупречно строгого воспитания вопил у меня в мозгу, что мне не следует ни минуты дольше проводить в обществе мужчины, о репутации которого меня предупредили самым недвусмысленным образом, да еще нищего католика. Но разве прежде у меня был случай прогуляться по парку с таким потрясающим красавцем?
Нет ничего прелестнее лондонского парка весной. Среди деревьев золотятся нарциссы, на разлапистых каштанах распускаются молодые листики, элегантные всадники едут по дорожкам из конюшен в Роттен-роу, а влюбленные пары прогуливаются рука об руку или тесно сидят рядом на скамейках. Я снова покосилась на Дарси. Он шагал вперед, спокойный, довольный всем происходящим. Я знала — мне сейчас полагается вести непринужденную беседу. В пансионе нас натаскивали: по очереди вызывали обедать с классными дамами, и там нам вбили в голову раз и навсегда, что позволить воцариться молчанию в компании — это смертный грех.
— Вы живете в Лондоне? — спросила я.
— Сейчас да. Ночую в доме у друга, в Челси, пока он ходит на яхте по Средиземному морю.
— Звучит потрясающе. А вы сами были на Средиземном море?
— О да, и не раз. Но в апреле нет, не был — в это время море слишком неспокойное. Моряк из меня скверный.
Я попыталась получше облечь в слова вопрос, который давно хотела ему задать:
— Но чем же вы занимаетесь? У вас есть профессия? То есть я хотела спросить, раз вы вынуждены ходить незваным гостем по приемам, чтобы поесть досыта, а отец не дает вам ни пенни, чем вы живете?
Дарси глянул на меня со снисходительной усмешкой.
— Собственным умом, дитя мое. И живется мне вовсе не плохо. Меня приглашают для ровного счета на званые ужины. Я очень хорошо воспитан. Никогда не проливаю суп на смокинг. Приглашают и на охотничьи балы, танцевать с хозяйскими дочками. Конечно, все они, в отличие от вас, понятия не имеют, что я нищий. Я сын лорда Килкенни и в их глазах — желанная добыча.
— Вы ведь когда-нибудь сами станете лордом Килкенни?
Дарси рассмеялся.
— Мой старик, похоже, намерен жить вечно. Мы с ним не ладим.
— А ваша мама — она жива?
— Умерла во время эпидемии испанского гриппа, — сказал Дарси. — Братья тоже. Я был за границей в школе, потому и жив. В школе у нас были такие суровые условия и такая скверная кормежка, что даже микробы гриппа побоялись к нам соваться. — Он улыбнулся, потом его улыбка померкла. — Мне кажется, отец винит меня в том, что я не умер.
— Когда-нибудь вам придется решить, чем заниматься. Нельзя же всю жизнь ходить по чужим праздникам незваным гостем.
— Надеюсь жениться на богатой наследнице. Возможно, на американке, и жить долго и счастливо где-нибудь в Кентукки.
— Вам это по нраву?
— В Кентукки хорошие лошади, — сказал Дарси. — Я люблю лошадей, а вы?
— Обожаю. И даже охоту обожаю.
Он кивнул.
— Это у нас в крови. Ничего не поделаешь. Единственное, чего мне жаль из нашего фамильного состояния — это скаковые конюшни. У нас одно время были лучшие чистокровные верховые на всю Европу. — Дарси остановился, будто его вдруг осенило. — Нам с вами непременно надо вместе пойти на скачки в Аскоте. Я знаю, как угадывать победителей. Если пойдете со мной, выиграете кругленькую сумму.
— Если я смогу там выиграть кругленькую сумму, почему бы вам самому не выиграть кругленькую сумму и не разделаться с безденежьем?
Дарси ухмыльнулся.
— А кто сказал, что я время от времени не выигрываю очень и очень кругленькие суммы? Отличный способ продержаться на плаву. Правда, слишком часто выигрывать нельзя, не то не миновать стычки с букмекерами.
Оглядевшись, к своему величайшему сожалению я обнаружила, что мы уже миновали Гайд-парк-корнер и впереди открылась Белгрейв-сквер.
Был один из тех редких весенних вечеров, когда в воздухе уже веет обещанием лета. Солнце садилось, и весь Гайд-парк сиял. Я залюбовалась этой живописной картиной.
— Давайте еще погуляем — такая красота. Домой пока не хочется. Боюсь, меня вырастили сельской барышней. Терпеть не могу видеть за окном трубы и крыши.
— Как я вас понимаю, — откликнулся Дарси. — Вам бы посмотреть, какие виды открываются из замка Килкенни — прелестные зеленые холмы, а вдали сверкает море. Бесподобно. Ничто на свете не сравнится с этим.
— Вы много путешествовали? — спросила я.
— Да, почти весь мир объездил. Даже в Австралии был.
— Неужели?
— Да, отец предложил мне поискать там счастья.
— И как?
— Австралия мне не подходит. Одни плебеи, все до единого. Простая грубая жизнь им даже по сердцу — их вполне устраивает ходить в уборную во дворе. О, и еще ожидают, что ты будешь работать до седьмого пота. Боюсь, я рожден для цивилизованной жизни. — Мы как раз подошли к скамье, и Дарси сел, похлопав по сиденью рядом с собой. — Отсюда открывается отличный вид.
Я устроилась рядом, остро чувствуя близость и тепло его тела.
— Итак, поведайте мне, чем теперь думаете заняться, раз с «Хэрродсом» покончено? — спросил он.
— Придется поискать другую работу, — ответила я, — но опасаюсь, что у ее величества на мой счет иные планы. Пока что выбор невелик: или пойти замуж в чужую страну за какого-нибудь ужасного принца, или во фрейлины к двоюродной бабушке — последней ныне здравствующей дочери королевы Виктории. Принцесса Беатрис живет в глуши, и все развлечения там — держать ей моток пряжи или играть с ней в подкидного дурака.
— А теперь скажите мне, — Дарси посмотрел на меня с интересом, — сколько человек стоит между вам и престолом?
— По-моему, я тридцать четвертая в очереди, — ответила я. — Если за последнее время никто не обзавелся ребенком, — тогда очередь отодвинется еще дальше.
— Тридцать четвертая, говорите?
— Надеюсь, вы не подумываете жениться на мне, чтобы в один прекрасный день заполучить корону Англии!
Дарси рассмеялся.
— Для ирландца это был бы сильный ход, верно? Править Англией, пусть даже принцем-консортом.
Я тоже засмеялась.
— В детстве я так развлекалась: лежала в кроватке и прикидывала, как половчее убить всех, кто стоит между мной и престолом. Но теперь я взрослая, и хоть миллион мне приплатите, королевой быть не хочу. Впрочем, нет. Если бы кузен Дэвид сделал мне предложение, я бы согласилась.