Почтовая открытка
Проснувшись, Висенте не знает, какой на дворе день. Денег нет. И воли нет. Опиум лишил его разумной тети к каким-либо действиям. Вместо того чтобы отправиться в Лефорж, Висенте целыми днями прячется дома, не в силах что-либо предпринять.
Он не понимает, зачем оказался в Париже.
Почему он уехал? Он помнит, что где-то ждет жена. Но мозг не в состоянии восстановить название деревни, где они живут.
Как теперь добраться до нее?
Он помнит только одно: надо ехать в Юра, в семейный дом матери, и забрать оттуда кастрюлю и постельное белье.
Глава 10
Мириам так и живет, ничего не зная о муже. Одна, в доме повешенного, без воды и электричества — ждет. Ветер уносит день за днем и дует все холоднее.
Изредка ее навещает вдова Шабо. Старая женщина чем-то напоминает краба: снаружи — броня, внутри — мягкое сердце. Когда идут проливные дожди, которые здесь называют раиссами, вдова зовет Мариам переждать непогоду в своем деревенском доме, где не так сыро. На огне греется вода, Мариам может раздеться и, сидя на корточках, вымыться в каменной лохани. Мадам Шабо учит ее топить печку «по-скупому», не накладывая поленья кучей, а добавляя одно за другим. «Конечно, тянет при этом хуже», — говорит она ей.
Мириам всегда возвращается от нее с сыром и корзиной овощей.
За два дня до Рождества мадам Шабо приглашает ее провести сочельник вместе с ней, ее сыном и невесткой. И с их новорожденным сыном — маленьким Клодом. «Мы ведь с вами нечасто ветре-чаемся в церкви, да? Других дел полно… Но, думаю, было бы неплохо сходить вдвоем к полуночной мессе. Одевайтесь теплее, в декабре ночи холодные».
У Мириам нет выбора, надо идти. Никто не должен догадаться, что она еврейка, даже мадам Шабо. Если ее не будет на мессе, слухи расползутся по всей деревне. А вдруг нужно соблюдать какие-то ритуалы, читать Библию или молитвы? Мириам не знает, как проходит рождественская месса. Она просит помощи у Франсуа Моренаса.
И вот атеист Франсуа учит еврейку Мириам правильно креститься. Во имя Отца, Сына и Святого Духа, два пальца ко лбу, два пальца к сердцу, потом от плеча к плечу. Мириам повторяет этот жест несколько раз.
В рождественское утро, чтобы не прийти с пустыми руками к мадам Шабо, она идет собирать остролист в долину Эг-Брен. Малые Альпы белы от снега. Вдали что-то сверкнуло — ей кажется, это знак к возвращению мужа.
Перед тем как уйти вниз, в деревню, она оставляет Висенте записку у двери. Это так похоже на него — взять и явиться в канун Рождества. Он придет с горой подарков, как прекраснейший из волхвов. «Ключ на обычном месте, я у мадам Шабо. Иди к ней или жди меня дома».
Окоченевшими пальцами засовывает записку в дверь и уходит, по дороге повторяя «аминь», как учил ее Франсуа, четко произнося «а» и «минь», а не как говорят ашкеназы — «о-мейн».
Церковь полна народу, никто не обращает внимания на Мириам во время мессы — напрасно она волновалась. На выходе ее поджидает мадам Шабо, чтобы вместе идти домой. Священник приветствует вдову.
— Вы бы приходили ко мне почаще, мадам Шабо. Вот видите, — говорит он, указывая на Мириам, — сегодня вы показали пример. И следом за вами пришли другие…
— Позвольте вам ответить, господин кюре. Труд угоден Богу не меньше молитвы, — отвечает мадам Шабо и тянет Мириам прочь.
Священник отпускает их без единого возражения. Он знает, что вдова сама занимается и жатвой, и сбором фруктов, и продажей миндаля, и выпасом скота для получения мяса, молока и шерсти, и уходом за четырьмя лошадьми, которых она одалживает всем, кто нуждается. Ей недосуг посещать в церковь по воскресеньям, зато в деревне благодаря ей кормится не одна семья.
Мадам Шабо ведет Мириам в свой дом. Стол уже накрыт и застелен тремя белоснежными льняными скатертями, они лежат одна поверх другой, как свежие простыни на большой старинной кровати, потом их будут последовательно снимать. Средняя скатерть послужит для обеда на следующий день — эта трапеза будет целиком состоять из мясного. Нижняя скатерть будет использоваться для вечера двадцать пятого декабря — ужина из остатков. А на верхней скатерти красиво разложено то, что жители Прованса называют тринадцатью десертами сочельника.
Стоя украшен ветвями оливы и остролистом, это залог счастья. Три свечи в честь Святой Троицы горят рядом с зернами святой Варвары — блюдом с чечевицей, которую мадам Шабо проращивала на тарелке с четвертого декабря. Бобы раскрылись и взошли целой бородой сочных зеленых побегов. Хлеб разломлен на три части, одна доля Иисусу, другая — гостям и третья — нищему, она-будет храниться в шкафу, завернутая в тряпицу. Мириам помнит, что ее дедушка в начале киддуша тоже преломлял хлеб. А в вечер Песаха полагалось оставлять чашу для пророка Илии.
Тринадцать провансальских десертов стоят на тарелках вдоль всего стола.
— Смотрите хорошенько, такого нигде больше не увидите! — говорит мадам Шабо. — Это масло-хлёбка, пшеничная мука, которая пьет масло, как осел — воду в летний день.
Мириам вдыхает запах бриоши с флердоранжем, на тесте, желтом, как шмат сливочного масла, присыпанном коричневым сахаром.
— Бриошь никогда не режут ножом! Плохая примета, — объясняет мадам Шабо.
— К следующему году разоришься, — добавляет ее сын.
— Смотрите, Мириам, это наши «нищие».
Мадам Шабо с удовольствием демонстрирует провансальские традиции. На четырех тарелках разложены сухофрукты четырех цветов, это «нищие» — символы четырех религиозных орденов, давших обет нестяжательства. Плоды повторяют цвет их ряс. Финики с вырезанной на косточке буквой «О» в память о том, как удивилось Святое семейство, впервые попробовав этот плод.
— Если нет фиников, можно взять инжир и вложить в него лещинный орех.
— Это нуга для бедняков.
На девятой тарелке — дары разных времен года: красные плоды арбутуса и виноград, бриньольские сливы и груши, сваренные в вине. Не говоря уже о вердо, зеленой дыне, лежавшей в кладовке с осени, обязательно чуть сморщенной. А еще булочки, «ушки», репка с тмином и репка с анисом, хрустящее печенье с миндалем, молочные галеты, сухарики с кедровыми орешками.
Этот накрытый стол напоминает Мириам вечера Кипура в Палестине, когда со звуком шофара заканчивались десять страшных дней. К возвращению из синагоги их на столе ждал рулет с маком, а также хлебцы с творогом, которые ее дед Нахман любил есть с селедкой и запивать кофе со сливками.
— Так празднуют Рождество у вас в Париже? — восклицает мадам Шабо, видя, что Мириам унеслась мыслями куда-то далеко.
— Что вы, вовсе нет! — отвечает Мириам с улыбкой.
— Ая приготовила вам подарок! — говорит мадам Шабо в конце ужина.
Она приносит апельсин. И у Мириам сжимается сердце при виде знакомой тонкой бумаги, в которую заворачивали плоды женщины Мигдаля. Она вспоминает горечь кожуры, надолго остающуюся под ногтями. Она вспоминает день, когда мать объявила, что вся их семья будет жить в Париже. И каждое слово звенело как обещание. Париж, Эйфелева башня, Франция.
— Эфраим, Эмма, Жак и Ноэми. Где вы? — спрашивает она по дороге домой, как будто ночная тишина способна ответить.
Глава 11
Переход испанской границы через Пиренеи — это четыре-пять дней пути. Он стоит не менее тысячи франков, но цена может достигать и шестидесяти тысяч. Некоторые проводники берут деньги вперед, а потом не приходят на условленную встречу. Были случаи, когда нелегальных эмигрантов убивали в дороге. Но есть и мужественные, великодушные люди, им можно сказать: «У меня сейчас нет денег, но потом обязательно заплачу». А они ответят: «Ладно, не оставлять же вас немцам».
Жанин знает все эти истории. Проводник, которого ей порекомендовали, — опытный альпинист, он знает свое дело — идет как минимум в тридцатый раз.
Увидев приближающуюся молодую женщину, он беспокоится. Мало того что ростом не выше ребенка, так еще и одета-обута совсем не для похода по горам.