Почтовая открытка

— Поймите, я не хочу делать из мухи слона, — сказала я. — Просто хочу обратить ваше внимание на инцидент, который произошел у вас на школьном дворе.
— Прекрасно, — ответил он. — Учтем.
— Я не хотела бы сообщать об этом ни учительнице, ни родителям учеников…
— И отлично. Не сообщу. Еще вопросы?
— Да нет…
— Ну тогда спасибо.
Я так растерялась, что просто сидела и смотрела на директора, не шевелясь.
  
— Вы что-то еще хотели сказать? — спросил он, не понимая, почему я не встаю со стула.
— Нет, — ответила я, не сдвинувшись ни на миллиметр. — А Вы ничего не хотите мне сказать?
— Нет.
Несколько нескончаемых секунд мы молча сидели друг напротив друга.
— Тогда хорошего вам дня, — сказал директор и направился к двери, давая мне понять, что беседа окончена.
Я вышла из его кабинета совершенно ошеломленная. Включила мобильник: на все про все ушло шесть минут.
Мне не пришлось умолять его не предавать эту историю огласке.
Мне не пришлось просить его не обсуждать ее с детьми.
— Ты просто оказала ему огромную услугу, сказав, что не хочешь поднимать шума, — замечает мама.
— Да я и сама это осознала, только поздно и резко, — отвечаю я.
— А чего ты ждала?
— Не знаю… Я думала, он поймет… что это касается и его.
  
Глава 6
 
— Ты думала, директор поймет, что это касается и его? — Жерар Рамбер захохотал на весь китайский ресторан, раскатисто и громко, % сидевшие за соседними столиками люди стали оборачиваться.
Жерар живет между Парижем и Москвой. Если его график позволяет, раз в десять дней мы обедаем вместе, всегда в одном и том же китайском ресторане, на равном удалении от его и от моей квартиры, сидим всегда на одном и том же месте, заказываем дежурное блюдо. Летом берем к нему что-то еще: я — десерт, он — пиво, хотя отпивает лишь пару глотков.
Жерар высокий, холеный, безупречно выбрит. Говорит громко, пахнет приятно, всегда весел и оживлен, даже когда поводов для радости мало. Жерар похож на жителя Рима, каким-то образом заброшенного в Париж, да, Жерар вполне может сойти за итальянца — с его костюмами, сшитыми на заказ, фиолетовыми пуловерами и носками от «Гаммарели», одевающего всех ватиканских кардиналов.
«С Жераром не бывает скучно» — именно так думают редкие люди, имеющие счастье с ним общаться. «Знаешь, я и сам себе неплохая компания».
В тот раз я рассказала ему всю историю со встречей в школе и реакцией директора.
— Так, значит, тебя это удивляет? Директор школы не чувствует, что это как-то к нему относится? Извини, я лучше похохочу, иначе расплачусь. Тебе же не хочется, чтобы я плакал, да? Так что я и дальше буду над тобой подтрунивать. Фегеле. Ты ведь птичка, я сейчас скажу тебе, почему ты птичка, но сначала дай-ка попробую твои нэмы, а ты слушай во все уши. Готова? Просто объедение! Закажу-ка я и себе этих нэмов. Девушка! Мне то же, что и малышке! Ну вот. Готова слушать?
— Да, Жерар, ловлю каждое слово, честно!
— Вот представь себе, мне восемь лет. И в начальной школе учитель физкультуры говорит: «Жерар Розенберг! Прыгайте, что вы торгуетесь?! Все ваше племя сплошь торгаши!» Дело происходит в начале шестидесятых, Далида уже поет свою песенку про девушку в бикини — и что? — во Франции царит все тот же антисемитизм. Ты понимаешь? Этот учитель, как и все французы в то время, знает о газовых камерах. Пепел еще не остыл. Но он говорит мне: «Все ваше племя сплошь торгаши!» Я не сразу понял эту фразу. Ты скажешь, это нормально, человеку восемь лет, он не понимает смысла каждого слова, да? Но эти слова застревают у меня в голове, записываются, как на жесткий диск. И потом часто всплывают в памяти. Хочешь знать продолжение?
— Конечно, Жерар!
— Два года спустя, в шестьдесят третьем, когда мне исполнилось десять, отец решил сменить нам фамилию — это можно сделать по специальному декрету Государственного совета. Да, предстояло сменить документы. Зачем? Потому что отец хотел, чтобы мой старший брат, которому в то время было всего пятнадцать, впоследствии стал врачом. Но отец слышал, что в медицинских вузах довольно сильны антисемитские настроения. И боялся, что вернется процентная норма и это помешает учебе брата. Ты слышала про процентную норму?
— Да, да, она существовала в России… Майские законы… А также вишистские законы во Франции, по которым только небольшая квота евреев допускалась к поступлению в университеты…
— Вот именно! Значит, ты в курсе! Люди не хотели, чтобы мы все заполонили. Опять повторяется старая песня, хотя и на новый лад. Сама увидишь. Ну вот. Итак, мой отец в одночасье решил, что вся семья из Розенбергов становится Рамберами. Ты не можешь себе представить, как я злился!
— Почему?
— Я-то не хотел менять фамилию! К тому же родители решили перевести меня в другую школу! Сменить и фамилию, и школу — это, знаешь ли, многовато для десятилетнего мальчика! Я взбунтовался. Устроил скандал и заявил родителям, что, как только мне исполнится восемнадцать, я верну себе настоящую фамилию. И вот новый учебный год. И первый день в новой школе. Директор устраивает перекличку: «Рамбер!» Я не отзываюсь, потому что мне новая фамилия непривычна. «Рамбер!» Тишина. Я еще подумал, что хорошо бы этому Рамберу отозваться, и как можно скорее, потому что вид у директора грозный. «РАМБЕР!» Черт! И тут до меня доходит, что Рамбер — это я! И я выкрикиваю: «Здесь!» И конечно, все ребята смеются, это нормально. Директор думает, что я нарочно, что я паясничаю, хочу отличиться, ну, знаешь, всякие такие глупости! Чтобы ты поняла, я тогда ужасно злился. Честно. Очень. Злился. Но постепенно я понимаю, что зваться в школе Жераром Рамбером совершенно не то, что называться Жераром Розенбергом. Сказать, в чем разница? В том, что меня перестали каждый день обзывать жиденком пархатым на школьном дворе. И никто не говорил фраз типа «жаль, Гитлер не добрался до твоих родителей». И, перейдя в новую школу, получив новую фамилию, я понял, насколько это приятно, когда тебя никто не достает.
— Но скажи мне, Жерар, что ты в итоге сделал, когда тебе исполнилось восемнадцать?
— В смысле — что сделал?
— Ты же только что сказал: «Я заявил родителям, что, как только мне исполнится восемнадцать, я верну себе настоящую фамилию».
— Если бы в тот день меня спросили: «Жерар, ты хочешь снова стать Жераром Розенбергом?», я бы ответил: «Ни за что!» А теперь, моя дорогая, будь паинькой и доедай свои нэмы, ты ничего не ела.
— Я тоже ношу совершенно французскую фамилию, такую французскую — дальше некуда. И твоя история наводит меня на одну мысль…
— Какую?
— В глубине души мне как-то спокойнее, что люди не сразу догадываются.
— Это точно! С твоей фамилией хоть мессу в церкви пой! Знаешь, должен тебе признаться, когда ты сказала — а ведь мы к тому времени были знакомы уже лет десять, — что ты еврейка… Я прямо со стула упал!
— И в голову не приходило?
— Клянусь! Пока ты сама не сказала. Спроси меня кто-нибудь: «А ты знаешь, что у Анн мать — ашкеназка?», я бы ответил: «Издеваешься? Не говори чепухи!» Внешне ты настолько типичная француженка! Настоящая гойка! Echte goy!
— Знаешь, Жерар, мне всегда было очень трудно произнести: «Я еврейка». Я не чувствовала себя вправе это говорить, и потом, странная вещь… Мне как будто передались бабушкины страхи. В каком-то смысле моя скрытая доля еврейства чувствует себя спокойнее, когда ее заслоняет, прячет гойская часть. Я вне подозрений. Я — сбывшаяся мечта моего прадеда Эфраима, я почти собирательный образ Франции.
— И еще ты страшный сон антисемита, — сказал Жерар.
— Почему? — спросила я.
— Потому что даже такая, как ты, оказывается, «из этих», — припечатал Жерар и снова захохотал.
  
Глава 7
 
— Мама, я поговорила с Кларой, я виделась с директором, я сделала все, что ты просила. Теперь ты должна выполнить свое обещание.