Почтовая открытка

Увидев меня в гостях у Жоржа, Дебора сначала удивилась. Жорж рассказывал ей обо мне, но она не считала меня серьезной соперницей — я даже не была врачом. Мое присутствие на пасхальном ужине заставило ее задуматься. Ее задело, что Жорж не удосужился поставить ее в известность. Она восприняла это как оскорбление.
— Давайте ужинать, — сказал Жорж.
«Сейчас я тебе покажу», — подумала Дебора. Пока мужчины надевали свои кипы, Дебора рассказала анекдот про разницу между Песахом у сефардов и ашкеназов, все очень смеялись. Кроме меня, конечно. Дебора извинилась, попутно подчеркнув мое невежество:
  
— Ой, простите, это наши еврейские шутки…
— Но Анн тоже еврейка, — сказал Жорж.
— Да ну? А фамилия у тебя вроде бы бретонская… — с сомнением протянула она.
— У меня мама еврейка, — ответила я и покраснела.
Жорж начал читать молитву на иврите, и у меня сильно забилось сердце: все повторяли его слова, время от времени произнося «аминь», — они выговаривали его как «о-мейн». И это меня смутило, мне казалось, «аминь» говорят только христиане. Я чувствовала, что Дебора подстерегает каждое мое движение, все походило на кошмарный сон.
Жорж попросил одного из своих племянников, который готовился к бар-мицве, объяснить, что такое тарелка Седера.
— Символы. Марор — горькие травы, напоминающие о горечи египетского рабства, о горькой жизни наших предков, это память о страданиях, выпавших евреям в рабстве. Маца — символ того, как спешили евреи обрести свободу…
Пока племянник просвещал гостей, все сели. Я тоже опустилась на стул, и шов на боку платья разошелся. Дебора не могла сдержать улыбки.
— Возьмите свои Агады, — сказал Жорж. — Я нашел Агады своих родителей. Наконец-то у каждого будет своя.
Я взяла лежащую на тарелке книгу, пытаясь скрыть замешательство — все было написано на иврите.
Дебора наклонилась ко мне и сказала громко, чтобы услышали все:
Агаду открывают справа.
Я неловко забормотала извинения. Жорж своим низким голосом начал рассказ об исходе из Египта:
— «В этом году мы рабы…»
Чтение Агады напоминало всем собравшимся за столом об испытаниях, выпавших на долю Моисея.
Ответы и суровая красота истории освобождения евреев завораживали меня. От пасхального вина меня охватило сильное радостное опьянение и чувство, что я уже переживала эту сцену, что мне знакомы все жесты, все действия. Все казалось привычным: как передавали мацу из рук в руки, обмакивали горькие травы в соленую воду, погружали палец в вино и капали им на свою тарелку, как сидели, положив локти на стол. Медные блюда, на которых были разложены символические яства Песаха, тоже казались знакомыми, они словно всегда были у меня перед глазами. Знакомо звучали в ушах песни на иврите. Казалось, время остановилось, ко мне пришло ощущение чуда, тепло глубокой радости, идущей издалека. Обряд перенес меня в давние времена, и словно чьи-то ладони сомкнулись вокруг моих рук. Я ощутила пальцы Нахмана, шершавые, как корни старого дуба. Его лицо склонилось ко мне поверх огня свечей, и губы сказали: «Все мы — бусинки одного ожерелья».
На этом Седер закончился. Начался ужин.
Дебора за словом в карман не лезла и знала всех гостей, соответственно и вела себя по-хозяйски. Каждому говорила что-то приятное, о чем-то расспрашивала. Кроме меня, конечно. Я была как та дальняя родственница, которую зовут из милости, чтобы не сидела в праздник одна дома, но беседовать с ней не о чем.
Красивая, бойкая, насмешливая, Дебора начала с юмором рассказывать о том, как она готовила один раз ужин для Жоржа, а перцы подгорели, потом завела разговор о баклажанной икре, которую научила ее готовить мать, о маринованных перцах, которые готовил отец, — она все солировала, а остальные сидели и слушали.
— Ну, а ты что? Как твоя мама готовит гефилте фиш? — спросила Дебора.
Я не ответила. Сделала вид, что не услышала. Тогда Дебора обратилась к Жоржу:
— Меня каждый год поражает в Агаде призыв, идущий из глубины веков, — ехать в Израиль, чтобы спастись от преследований. «И восстанови Иерусалим, святой город, в скором времени, в наши дни» — так написано, черным по белому. Более пяти тысяч лет назад.
— Говорят, ты подумываешь о переезде в Израиль? — спросил Жорж у своего двоюродного брата.
— Представь себе, да. Когда я читаю газеты, когда вижу, что происходит с нами во Франции, я говорю себе: здесь больше не хотят нас видеть.
— Вечно ты преувеличиваешь, папа, — сказал сын Уильяма. — Нас никто не преследует.
Уильям отодвинулся вместе со стулом, пораженный словами сына.
— Тебе что, перечислить все антисемитские выходки, все акции с начала года?
— Папа, во Франции гораздо чаще нападают на чернокожих и арабов.
— Ты видел, обсуждается возможность переиздать «Майн кампф»? С научными комментариями. Цинизм. Они готовят новый бестселлер.
Жена Уильяма со значением взглянула на сына: не надо возражать отцу.
Франсуа, лучший друг Жоржа, сменил тему:
— А ты сам уедешь, если на выборах победит «Национальный фронт»? — спросил он Жоржа.
— Нет, не уеду.
— Почему? Ты сумасшедший! — воскликнул Уильям.
— А я буду сопротивляться. Бороться надо на месте.
— Я не понимаю этих рассуждений. Если хочешь вести борьбу, почему не делать это сейчас, пока не поздно? Главное же, чтобы все не свалилось на нас как снег на голову, — сказала Лола, жена лучшего друга Жоржа.
— Она права. Мы сидим на стульях и ждем, пока произойдет катастрофа…
— По сути, для тебя это возможность прожить то, что пережил твой отец в годы войны и Сопротивления. Но история не повторяется. Ты не пойдешь в партизаны!
— Да, действительно, — задумался Жорж, — это очень сильная семейная легенда.
— В том-то и проблема, — встрял опять сын Уильяма, которому очень хотелось разобраться со стариками. — Это все ваши фантазии. Вы думаете, что с приходом «Национального фронта» наконец-то сможете с кем-то бороться, как ваши родители в мае шестьдесят восьмого, как ваши дедушки и бабушки во время войны. На самом деле вы ждете не дождетесь, когда придут крайние правые, чтобы почувствовать себя по-настоящему живыми. Вы, столпы левых сил. Вы ждете катастрофы, чтобы наконец хоть что-то случилось в вашей жизни.
— Мой сын сошел с ума, простите его, — прокомментировал Уильям.
Нет, наоборот, он говорит интересные вещи, — возразил Франсуа.
— Катастрофа… Постой попыталась утихомирить страсти Лола. — Даже если «Национальный фронт» будет избран — во что я, кстати, не верю, — даже если вдруг мы дойдем до такой крайности, я не понимаю, как именно мы, евреи, пострадаем от этой ситуации? Давайте будем реалистами. Я согласна с вашим сыном, Уильям. Хотя я еврейка, я думаю, что в опасности окажутся люди без документов, выходцы из Африки, иммигранты. Мне жаль разочаровывать вас, господа, но не вас будут арестовывать на улице.
— А почему бы и нет? — пои нтересовал ся Уильям.
— Но ты же знаешь, что Лола права! Ни с тобой, ни со мной ничего не случится, — вмешалась Николь, жена Уильяма. — Нас не заставят носить желтую звезду.
— Появится другая форма насилия над евреями…
— Что стрелять из пушек по воробьям! В случае победы «Национального фронта» рискуют люди африканского и североафриканского происхожде ния. Гораздо больше, чем мы.
— Проблема не в том: готовы ли вы сражаться за других, а не только за себя? Может, стоит самим попробовать спасти кого-то и тоже стать праведником? Целые семьи живут на улицах, дети умирают от голода, спят на земле, на матрасах! Вам это ничего не напоминает? Может, пора уже и вам проявить щедрость? Принять кого-то в дом и и уступить ему свой диван? Рискнуть причинить себе неудобство. Что, если хоть раз побыть не жертвой, а тем, кто способен помочь?
— У евреев были враги во Франции. А у мигрантов на нашей земле врагов нет.
— А ваше равнодушие? Разве это не форма коллаборационизма?
— Ты что! Возьми себя в руки и не разговаривай так с отцом.