Почтовая открытка
Я взяла с журнального столика брошюру агентства: «Надежные сведения — основа правильных действий. Но обнаружение и предоставление полных, достоверных и полезных сведений — не просто удача. Их залог — большой опыт и технические средства, методичность и чутье, материальные и человеческие ресурсы. И полная гарантия конфиденциальности».
Дальше в буклете рассказывалось, что Жан Дю-люк родился шестнадцатого июня 1881 года в Мими-зане, в департаменте Ланды, и двадцать девять лет спустя получил в парижском полицейском управлении патент детектива. Многочисленные фоторепродукции сообщали даже о том, что рост его составлял сто пятьдесят четыре сантиметра, то есть это был человек невысокий для своего времени, зато с впечатляющими усами, по форме напоминавшими руль гоночного велосипеда, закрученными на концах, как у полицейских в сериале «Тигровые отряды».
Не успела я дочитать текст, как дверь в приемную распахнулась.
— Пройдемте, — сказал мне детектив, тяжело дыша, как после адской погони. — Извините, поезд задержался.
Франк Фальк был симпатичный коренастый мужчина лет шестидесяти, с редкими седыми волосами, в больших черепаховых очках, коричневых вельветовых брюках на подтяжках, более или менее в тон пиджака, в рубашке, явно не знавшей утюга, и с круглым добродушным лицом жизнелюба. Я прошла за ним в кабинет — комнату настолько узкую, что, раскинув руки в стороны, можно было почти коснуться стен. Окно выходило на улицу Лувра с ее привычной суетой.
Прямо под окном стоял огромный аквариум, освещенный голубыми неоновыми лампами, где плавало десятка два гуппи — пресноводных рыбок родом из Латинской Америки. Все они были яркими, голубоватыми или желтыми, их крапчатая чешуя как-то перекликалась с очками детектива. Наверное, Франк питает страсть к этим рыбкам, отсюда и водные безделушки в приемной.
За письменным столом на полке громоздились папки, из них, как из лежалых сэндвичей, кое-где выползала начинка.
— Так что там с открыткой? — спросил Фальк с юго-западным акцентом, видимо продолжая традицию Жана Дюлюка, родившегося в Мимизане более века назад.
— Вот, — сказала я и села напротив, — я вам ее принесла. — Я достала открытку из сумочки, чтобы отдать ему.
— Значит, эту анонимную открытку получила ваша мать?
— Совершенно верно. В две тысячи третьем году.
Фальк стал неторопливо читать.
— А кто эти люди — Эфраим… Эмма… Жак и Ноэми?
— Бабушка и дедушка моей матери. И ее тетя и дядя.
— Так… и эту открытку не мог прислать кто-то из них? — спросил он меня со вздохом. Так автомеханик для начала выясняет, не забыли ли вы просто долить масло.
— Нет, они все погибли в сорок втором году.
— Все? — опешил детектив.
— Да. Все четверо. Погибли в Освенциме.
Фальк поморщился и посмотрел на меня. Я не знала, что это — сочувствие или недоумение.
— В концлагере, — пояснила я.
Но Фальк по-прежнему молчал, нахмурив брови.
— Убиты нацистами, — добавила я, чтобы устранить всякое непонимание.
— О-ля-ля! — произнес он со своим юго-западным акцентом. — Что за жуткая история! О нет, это правда ужас.
На этих словах Фальке стал обмахиваться открыткой, как веером. Вряд ли он часто слышал у себя в кабинете слова «Освенцим» и «концлагерь». Немного помолчал, сбитый с толку.
— Вы сумеете помочь мне найти отправителя? — спросила я, возвращая его к разговору.
— О-ля-ля, — снова завел Фальк, размахивая моей открыткой. — Знаете, мы с женой расследуем супружеские измены или разглашение корпоративной информации, конфликты с соседями… Самые обычные случаи. Но не… такое!
— И вы не работаете с анонимными письмами?
— Да, да, конечно работаем, — ответил Фальк и вовсю закивал, — но тут… дело кажется мне слишком сложным.
Теперь мы оба не знали, что сказать. Фальк понял по моему лицу, что я разочарована.
— Открытка пришла в две тысячи третьем году! Можно было проснуться и раньше! Честно говоря, мадам, вы вряд ли застанете автора послания в живых…
Я взяла пальто и поблагодарила его.
Франк Фальк смотрел на меня поверх своих толстых черепаховых очков; на лбу у него выступил пот, и я отчетливо понимала, что больше всего он хочет, чтобы я поскорее исчезла. Тем не менее он согласился уделить мне еще несколько минут.
— Так, — сказал он со вздохом, — я скажу, что мне приходит на ум… При чем тут Опера Гарнье?
— Этого я не знаю. У вас нет соображений?
— Думаете, там могли прятать кого-то из ваших родных?
— Вообще-то, вряд ли… Слишком большой риск.
— В смысле?
— В период оккупации оперный театр Гарнье был для немцев настоящим центром светской жизни. Фасады Опера были украшены свастиками сверху донизу.
Франк снова задумался.
— Ваша семья жила поблизости?
— Нет, наоборот. Они жили в Четырнадцатом округе, на улице Адмирала Муше.
— Может, это было место встречи? Они участвовали в Сопротивлении? Ну, знаете… встречи на станции метро или еще где-нибудь.
— Да, это возможно. Место встречи… — Я специально не договорила, чтобы детектив мог развить свою мысль.
— В вашей семье были музыканты? — спросил он меня после нескольких секунд молчания.
— Да! Эмма. Одно из четырех имен. Она была пианисткой.
— Как по-вашему, она могла выступать в оперном театре или работать в оркестре?
— Нет, она просто преподавала фортепиано. Она не концертировала. И потом, знаете, во время войны евреям не разрешалось выступать в Опера. Даже произведения композиторов-евреев были исключены из репертуара, — Слушайте, — он посмотрел сначала на одну сторону открытки, потом на другую, — я не знаю, что еще сказать…
Фальк считал, что его миссия выполнена, он потратил время, изучил открытку и теперь хотел, чтобы я ушла. Но я продолжала сидеть.
— Да, — вздохнул он, — я тут вот что еще подумал… — Фальк помолчал и вытер пот со лба, — кажется, он уже жалел о своих словах. — Знаете, мой тесть… был жандармом… он вечно рассказывал про какие-то случаи на службе… — Фальк внезапно умолк. Он вспоминал что-то очень далекое, полностью уйдя в свои мысли.
— Много было интересного, наверное, — сказала я, возвращая его к теме.
— Не обольщайтесь. Во-первых, он заговаривался, без конца пережевывал одно и то же, но бывали и полезные вещи — сейчас поймете, к чему я. Вы обратили внимание на марку?
— На марку? Да. Я заметила, что марка приклеена вверх ногами.
— Так вот. Может, это важная деталь… — Фальк важно покачал головой.
— Вы имеете в виду, что пославший сделал это намеренно?
— Совершенно верно.
— Хотел что-то этим сказать?
— Вот именно, что-то сказать.
Фальк смотрел прямо перед собой, и я поняла, что он сейчас сообщит мне что-то чрезвычайно важное.
— Ничего, если я буду записывать?
— Да, да, пишите, — сказал он, вытирая запотев шие очки. — Представьте себе, что раньше — я говорю сейчас о девятнадцатом веке — за почтовое отправление платили в два приема. Первый раз — отправляя письмо. И второй раз — чтобы его получить. Понимаете?
— Надо было заплатить, чтобы прочесть? Я не знала…
— Да, на заре почтового дела так и было. Но вы имели право не принимать письмо, которое вам послали. И тогда не платили… Поэтому люди придумали условный код, чтобы не платить второй раз. В зависимости оттого, как располагалась марка на конверте, она означала что-то конкретное; например, если марка ставилась боком, с наклоном вправо, это означало «болезнь». Понимаете?
— Вполне, — сказала я. — И не нужно вскрывать письмо и платить пошлину. Информацию сообщала марка. Так?
— Именно так. С тех пор люди стали придавать значение расположению марок. Например, еще сегодня аристократы наклеивают марки вверх ногами в знак протеста. Ведь на марке изображена Марианна — символ Французской республики. То есть получается «Долой республику».
— Так что, возможно, на моей открытке марка перевернута нарочно. Вы так решили?
Фальк снова кивнул, а затем сделал мне знак внимательно слушать: