Почтовая открытка

Двадцать первого июля Аделаида и Ноэми присутствуют при размещении матерей и маленьких детей. Их запихивают в сараи, ранее использовавшиеся как мастерские, — теперь постройки реквизированы и превращены в спальные бараки. Женщин и детей укладывают прямо на пол, на солому. Ложек и мисок на всех не хватает, поэтому суп наливают в старые консервные банки. Детям раздают жестянки из-под сухарей из пайков Красного Креста. Днем из них едят, ночью в них писают. Об острые края можно порезаться до крови.
  
Санитарная ситуация ухудшается, вспыхивают эпидемии. Жак подхватил дизентерию. Он все чаще остается в бараке, куда люди входят «как в кроличью клетку: солома, пыль, черви, болезни, ругань, крики. Ни минуты уединения», — пишет в своих воспоминаниях Аделаида Отваль. А Ноэми борется с вечным авралом в лазарете. У доктора Отваль далее читаем: «В лазарете нас двое — Но и я. Здесь можно встретить всевозможные болезни: тяжелые случаи дизентерии, скарлатину, дифтерит, коклюш и корь». Жандармы требуют выдать им талоны на бензин для грузовиков, которые возят заключенных от станции Питивье, просят дополнительные бараки для размещения прибывающих. Они совсем не готовы к такой ситуации.
— Что же они рассказывают женам, приходя с работы домой?
— Об этом история умалчивает.
Ноэми поражает доктора не только своей работоспособностью, но и мудростью. Девушка часто говорит, что ей тоже предстоят страшные испытания, которые потребуют огромного мужества. Она это чувствует. «Откуда она знала?» — напишет доктор Отваль в своих воспоминаниях. Вечером, пока еще что-то видно, в бараке Ноэми сочиняет роман.
С ней заговаривает женщина из Польши:
— Тут, на твоем месте, женщина. Спала раньше. До тебя. Тоже писала.
— Правда? — спрашивает Ноэми. — Здесь была писательница?
— Как ее звали-то? — спрашивает полька у другой женщины.
— Я помню только имя, — отвечает та. — Ирен. — Ирен Немировски? — спрашивает Ноэми, изумленно поднимая брови.
— Вот, точно! — отвечает молодая женщина.
Ирен Немировски провела в бараке № 9 лагеря Питивье всего два дня. Семнадцатого июля 1942 года, за несколько часов до прибытия Ноэми, ее отправили дальше с партией № 6.
Двадцать пятого июля доктор Отваль из услышанного в коридорах администрации разговора понимает, что намечена отправка еще одной партии заключенных. Чтобы разгрузить лагерь, тысячу человек посылают в Германию. Она боится, что ее разлучат с Ноэми. «Но — замечательная помощница, — пишет Аделаида. — Она смотрит жизни прямо в лицо и ждет от нее сильных, богатых ощущений. Она готова окунуться в нее душой и телом, она переполнена планами и знает, что станет примером для многих». Аделаида Отваль обдумывает способ, как сохранить Но при себе. Она обсуждает проблему с одним из администраторов лагеря:
— Не забирайте у меня эту санитарку. Я потратила столько времени на ее обучение. От нее много пользы.
— Хорошо. Будем искать решение. Дайте подумать.
Письмо, которое Ноэми написала родителям, прибывает в Лефорж в тот же день — в субботу двадцать пятого июля. Они успокаиваются. Эфраим берется за перо и пишет послание префекту департамента Эр. Он хочет знать, что именно французские власти намерены делать с его детьми. Как долго они будут находиться в лагере Питивье? Как изменится ситуация в ближайшие недели? Он прикладывает к письму конверт с маркой, чтобы точно получить ответ.
— Однажды я обнаружила это письмо Эфраима — в архиве префектуры департамента Эр. Потрясающее чувство. Я держала в руках тот самый вложенный им конверт с портретом маршала Петена и маркой в полтора франка. Никто ему не ответил.
— Я думала, после войны архивы администрации были уничтожены.
— В общем-то нет. Петеновское Французское Государство подчистило, что могло, и, в частности, уничтожило компрометирующие документы в своих администрациях. Но три департамента не выполнили приказ, и в том числе, к нашему счастью, департамент Эр. Ты не представляешь, что у них до сих пор хранится в архивах, это какое-то подземное царство, параллельный мир, который продолжает существовать. Или угли, на которые дунешь — и все вспыхнет снова.
Дни идут. Эфраим и Эмма регулярно ходят в мэрию отмечаться. Что им еще делать, разве что ждать вестей от детей.
Тем временем доктор Отвадь и администратор лагеря Питивье нашли способ вычеркнуть Ноэми из списка следующей партии узников. Тогда, в июле 1942 года, от отправки в Освенцим еще освобождались отдельные лица: французские евреи, евреи, состоящие в браке с французскими гражданами, румыны, бельгийцы, турки, венгры, люксембуржцы и литовцы.
Ваша санитарка относится к одной из этих категорий?
Аделаида вспоминает, что Ноэми родилась в Риге. Она знает, что это Латвия, а не Литва, но решает рискнуть. Администратор лагеря не догадается, что это разные страны.
— Найдите мне ее карточку поступления с указанием литовского гражданства, а я позабочусь о том, чтобы ее не увезли.
Отвадь бежит в администрацию искать учетную карточку. Увы, там не указано место рождения Ноэми.
— Попробуйте найти свидетельство о рождении, — предлагает администратор лагеря. — Я пока что напишу, что случай неочевидный и отправка откладывается.
Во вторник, двадцать восьмого июля, администратор лагеря составляет список, озаглавленный: «Лагерь Питивье: люди, возможно арестованные по ошибке». В этот список он вносит Жака и Ноэми Рабинович.
— И ты нашла этот список, мама?
Леля кивает. Она так взволнована, что не может говорить. Я попыталась представить себе, что должна была чувствовать моя мама, читая эти слова: «люди, возможно арестованные по ошибке». Но иногда представить не получается. И тогда надо просто сидеть и слушать отзвук тишины.
Аделаида Отваль направляет запрос властям с просьбой найти документы на въезд Жака и Ноэми во Францию. Она не верит в чудеса, но выигрывает время.
По лагерю разносится весть о скорой отправке еще одного эшелона. Куда идут эти поезда? Что будет с детьми? Паника охватывает заключенных. Некоторые женщины кричат, что их посылают на смерть. Они говорят, что всех в конце концов убьют. Этих женщин объявляют сумасшедшими и изолируют, чтобы не подрывать моральный дух остальных. Доктор Аделаида Отваль в своих воспоминаниях пишет: «Одна из них выкрикивает: „Нас посадят в поезда, а потом, после пересечения границы, взорвут вагоны!" Эти слова заставляют нас задуматься. Неужели она права, неужели это вдохновенное предвидение, которым иногда наделены безумцы?»
В Питивье готовятся к отправке эшелона № 13. Доктор Отваль попадает в административную часть и заглядывает в списки. Она не имеет на это права и сильно рискует. Аделаида узнает, что в списке все заключенные, поступившие из Руана. В том числе Жак и Ноэми. Она делает последнюю попытку убедить коменданта лагеря задержать отправку Рабиновичей.
— Я жду возможного подтверждения их литовского гражданства, — говорит она.
— Нет времени ждать, — отвечает комендант.
Доктор Отваль переходит на крик:
— А как мне без нее справляться? Лазарет перегружен! Вы что, хотите, чтобы по лагерю поползла эпидемия? Это будет такая катастрофа! Заразятся и надзиратели, и полиция…
Она знает: этого администрация опасается больше всего. Вольнонаемные не хотят приезжать в лагерь из-за эпидемий, найти рабочую силу становится все труднее. Начальник лагеря вздыхает:
— Ничего не могу гарантировать.
Всех заключенных вызывают во двор. Список из шестисот девяноста мужчин, трехсот пятидесяти девяти женщин и ста сорока семи детей, который оглашают через громкоговорители, подходит к концу.
Жака и Ноэми среди них нет.
Матерей отправляют На пересылку без детей, они должны оставить их в лагере, в том числе младенцев, — матери отказываются ехать. Одна бьется головой о землю. Другую жандармы раздевают и обливают холодной водой, а потом голой возвращают в строй. Начальник лагеря требует, чтобы доктор Аделаида Отваль успокоила женщин, иначе ситуация выйдет из-под контроля, он знает, что для узников лагеря доктор — авторитет.