Ливонское наследие (СИ)

Сейчас он стоял на верхней площадке главной башни епископского замка, у подножия которого расположился небольшой городок, который эстонцы называли Вана-Пярну, а немцы Пероне. Таков ход истории — городов по обе стороны одноименной речушки было два, «старый» на правом берегу, а «новый» на левом. И сейчас они были не две половинки одного целого, как в будущем времени, а совершенно разные части, причем непримиримые, а порой даже откровенно враждебные.
Дело в том, что «старый город» всегда исторически принадлежал эзель-викскому епископству, и в замке находилась его резиденция, лишь совсем недавно перенесенная в Хапсаль. Слишком опасным показалось это место, ведь город не имел укрепленной стены, которую просто не разрешал строить ливонский ландтаг, как и заново укреплять Вердерский замок.
На левом берегу располагался куда обширный и многолюдный «новый город», который немцы именовали Пернов. К речной стороне были обращены трое ворот, к востоку, на Феллин еще одни, и на южную, к Риге, открывались днем еще трое ворот. А с западной части к городу примыкало еще один квадрат стен, прежняя крепость, в которой находился орденский замок комтура — город первоначально принадлежал крестоносцам.
Девять мощных башен, которые в последние годы были переделаны в артиллерийские, с сотней пушек, крепостные стены основательно подкреплены за последние годы, чтобы противостоять орудийному огню. И высота у них внушительная — в некоторых местах метров восемь, с трехэтажный дом. И сложены из валунов, плитняка и кирпича, толщиной до двух метров — возиться с ними долго, осада была бы трудной.
Конечно, с Ревелем его не сравнить, населения всего четыре тысячи горожан, втрое меньше, да и Дерпт гораздо крупнее. Но вот с Нарвой, Феллином, и Хапсалем вполне сопоставим по размерам. Целая полудюжина городов имеется сейчас в Эстонии, обнесенных крепостными стенами. Однако Дерпт и Нарва заняты русскими, Хапсаль принадлежит ему, а три оставшихся почти независимые. Однако в Ревеле у Магнуса появились твердые позиции, осталось только укрепить свое положение в Пернове, и теперь эту проблему предстоит разрешить кардинальными мерами.
Освободившись от власти магистра, Пернов вступил в Ганзу — торговый союз германских городов, оттого полноправными горожанами считались исключительно немцы, эстонцы за таковых не считались, и прав не имели. Да и в городских цехах подняться выше подмастерье никак не могли, а путь в бюргеры и тем более в ратманы фактически закрыт. И в делах городских прав не имели, ибо вообще не учитывались — это как в советское время не получить прописку.
В Хапсале Магнуспроблему стал решать кардинально, благо сам был верховным правителем, и магистрат всецело ему подчинялся, никаких споров и проблем с ним не возникало. Потому и удалось «продавить» решение считать эстов полноправными горожанами. Немцы согласились, хотя некоторые вновь прибывшие из германских земель, с нескрываемой опаской косились на кнехтов и гофлейтов гарнизона.
Но какие тут могут быть возражения?! Старинное правило полностью сработало — за кем сила, того и право!
Да и сам молодой епископ был очень популярным у народа, и молод, и разумен, и милостив. Да и дело разумеет — цеховые мастерские, а также кузницы в городе были заняты ремонтом вооружения и изготовлением новых мушкетных замков, получая от казны епископа неплохую оплату. Да и голодающим работенка нашлась, ведь дармоедов даже из жалости содержать за собственный счет накладно.
Теперь настала очередь Пернова — епископ сжал кулаки, понимая, что наступил самый ответственный момент. Князь Курбский начнет атаку перед рассветом, в тот час, когда больше всего хочется спать. Недаром все моряки называют предрассветную вахту на корабле «собачьей». Он сделал все что мог, для того, чтобы русские ворвались в город с ходу, заодно истребив ливонцев, лагерь которых был разбит вблизи крепостных стен. И главное — рижский архиепископ, его брат коадъютор и магистр ордена должны были быть убраны с шахматной доски, иначе «игра» могла закончиться горестным поражением, исходом которого будет печальным уже для него самого. Но такова плата в свирепой борьбе за власть, где не должно быть место жалости и милосердия к павшим!
 
Трое городских ворот должны были открыть преданные ему ладскнехты, которым он пообещал как щедрую награду, так и взятие на постоянную службу с достойным жалованием и возможностью получить дворянство. Тут нельзя было скупиться, ибо стражников в Пернове хватало с избытком — горожане наняли две с половиной сотни вояк, что являлись ветеранами многочисленных феодальных войнушек.
«Причетникам» выпала самая сложная задача — захватить цитадель, которая не имела внешних ворот, а лишь внутренние, которые вели собственно на городские улицы. Их принц отбирал из своей личной охраны, которая значительно увеличилась, достигнув полной сотни. Причем из рядовых орденских кнехтов-эстов, что перешли к нему на службу — полягут все, но приказ выполнят, пусть их всего три десятка.
Был еще один козырь, который Магнус выбросил на поле «игры» заблаговременно, и он уже побил вражеские карты, спутав расклад магистру. Еще в начале мая, будучи на Эзеле, Магнус приказал набрать боевитых парней, что привычны к лесу, крови не бояться и умеют стрелять из лука и арбалета. В Ляйнемаа отряд был доведен до сотни, вооружен до зубов, в том числе и дорогими пистолями с колесцовыми замками. И более-менее обучен — народец собрался там лихой и дерзкий, бывшие разбойники имелись, и крови — собственной и чужой — пролили достаточно, чтобы относится к ней как к водице. И задачу свою четко осознавали — начать безжалостную охоту на тех, кто против епископа, а значит, и их самих.
А на немецком языке «охотник» есть егерь!
Два часа тому назад он получил первую весточку — егеря убили все дозорные разъезды и встретились с русской конницей. Конфликтов не случилось — у всех на рукавах были повязаны белые ленточки. Курбский не подвел, пришел точно в срок открытия ландтага. И с ним пришли три тысячи отборных воинов, треть которых составляли стрельцы, посаженные на коней. Московиты проделали стремительный бросок от Дерпта, огибая ливонские замки и крупные селения. Тех немцев, кого встречали на своем пути — убивали без всякой жалости, не взирая на возраст, ведь они могли поднять тревогу. А эстонцы сами разбегались — попав между молотом и наковальней, они за два года сделали вывод — никуда не встревать и при виде военных скрываться в укромных местах и обо всем молчать.
Спокойнее так жить как-то! Целее будешь!
Жестокое время, но таковы реалии войны, которая сама по себе есть ужас и бедствие в одном лице. Нападение должно быть внезапным, и никто не должен поднять преждевременную тревогу, вызвав ненужную для русских сумятицу среди отдыхавших у крепостных стен Пернова ливонцев. Да и ладскнехты и «причетники» Магнуса сейчас занялись откровенным злодейством, как не крути — резали внутренние караулы и готовились открыть ворота. А он мог только терпеливо ждать условленных сигналов.
— Сова трижды прокричала, ваша светлость, — негромко произнес Юрген — в его охране он был самый глазастый и хорошо слышал. И тут же добавил возбужденным голосом:
— В Белой башне огонь факела заметил! И в Красной башне тоже — ворота на Феллин открыты, государь! И на Ригу…
И тут до слуха донесся стук копыт многотысячной конной массы — такой звук ни с чем не перепутаешь…
  
Глава 28
 
За долгую походную жизнь Готгард Кетлер видел многое, и опыт имел колоссальный. А потому привык доверять собственной интуиции. Потому проснулся моментально — ему во сне померещился стук копыт идущей в атаку конницы. И проснулся, усевшись на кровати, прислушался и похолодел — то был не сон, конная лава накатывала на спящий город.
Бухнул мушкетный выстрел, затем уже несколько и оглушительно рявкнула пушка. Но то со стен крепости, а вот и в самом городе — выстрелы из пистолей менее звонкие, гораздо глуше — в них меньше насыпка пороха. И снова рявкнула пушка, но со стороны реки — сигнальный выстрел скорее, таким поднимают спящий гарнизон.