Заступа

– Дядечки святые, говоришь? – задумчиво протянул Рух. – Горбун, говоришь? Второй на коляске, третий слепой старик с гуслями и парнишка при них?
– А ты откуда узнал? – У Филиппки округлились глаза. – И у тебя украли чего?
– Разве только сон и покой. – Бучила тяжко вздохнул. Тоненькие, почти невидимые паутинки сплетались в узор, и в середине этого узора жирным пауком замер Рычковский хутор и его обитатели. По уму надо было подергать за паутинки, но Руху было лень. Дома его дожидалась пылкая графиня Лаваль.
Два дня утонули в вине, любовных утехах и праздности. Рух забыл обо всем, наслаждаясь приятным времяпрепровождением. Заботы и тяжкие мысли растворились в сладкой головокружительной пелене, и потому на новый призыв Бучила отозвался нехотя и не спеша. Сначала прикинулся мертвым, боясь разбудить вконец измотавшуюся Лаваль, но неизвестный попрошайка не унимался. Пришлось выползать из норы. Рух поднялся по ступеням и нос к носу столкнулся с зареванной Дарьей Кокошкой.
– Заступа-батюшка! – Баба всплеснула руками. – А у нас, а у нас… Варька пропала!
– Как пропала? Когда?
– А в тот день, когда ты к нам заходил. – Дарья дышала бурно и с присвистом. – Вечером ушла, а домой не вернулась. За…
– Обожди. – Бучила прикинул в уме и на всякий случай пересчитал на пальцах. – Ночь, день и еще ночь миновали, а ты только пришла?
– Думали, вернется-я. – Дарья чуть не расплакалась. – Она и раньше, бывалоче, уходила, я уж подмечала за ней. Только Степану не говорила. То на полночи уйдет, а то до рассвета. Прямо беда.
– Любовь одолела?
– Не знаю, Заступушка. – Дарья смахнула слезу. – Неразговорчивая она, вся в отца. Спрашиваю, а Варька молчит, воды в рот набрала. Глаза прячет, и улыбка такая, что оторопь берет. А Степан с ума сошел, мечется по лесу, о пчелах забыл. Помоги, Заступа-батюшка, Христом Богом прошу!
– Беда с вами. Жди. – Бучила резко повернулся и ушел в знакомую темноту. Хотелось вернуться и наградить Дарью лещом. Девчонка пропала, а им хоть бы хны. Столько времени потеряли! Сказал же: нехорошее случится – сразу ко мне. Ну что за народ? В спальню пробрался крадучись, и совершенно зря. Бернадетта не спала, бесстыдно разметавшись на медвежьей шкуре, с кубком в руке.
– Снова сбегаешь? – спросила графиня.
– По делу, – откликнулся Бучила. – Девку буду искать.
– Меня тебе мало? – шутливо надулась графиня.
– Пропала она.
– Красивая?
– Палка в сарафане. Ей лет двенадцать, только зреть начала.
– М-м, – оживилась графиня. – Юность – лучшая пора: робкие объятия, поцелуи, первая влюбленность, пошленькие стишки. С кавалером сбежала? Предчувствую романтическую историю.
– Ага, или анчутки кожу сняли, а голову водяным подарили, нелюдовская романтика, мать ее так.
– Я с тобой! – Бернадетта вскочила.
– Там деревенщины и навоз, – напомнил Бучила.
– Ничего, потерплю! Скучно одной! Я быстренько!
Быстренько растянулось на час. Графиня вертелась у зеркала, привезенного с собой, примеряла наряды, фыркала, сетовала на скудность походного гардероба, советовалась с Рухом, делала все наоборот и снова советовалась, наконец остановившись на приталенном охотничьем костюме, высоких ботфортах с пряжками и широкополой шляпе.
Так и выдвинулись: впереди горделиво задравшая острый нос Бернадетта, за ней Рух и последней притихшая в обществе ведьмы Дарья. Солнце нещадно пекло, Бучила натянул капюшон на глаза, расслабился и прошляпил опасность. Из леса навстречу вышли три огромные собачины породы «огромная страшная слюнявая мразь», в шипастых ошейниках и кожаных доспехах, прикрывающих мускулистые, покрытые шрамами тела. Псины угрожающе зарычали, скаля клыки. Рух оскалился в ответ, но впечатления на животинок почти что не произвел. Обычно зверье разбегалось от упыря, едва почувствовав запах, а эти псины хоть и испугались, но давать заднюю не спешили. Тупые какие-то…
– Девочки, без резких движений. – Бучила прикрыл женщин собой и засюсюкал: – Собачки, собачки, мои вы хорошие.
– Сейчас я их успокою. – Лаваль подняла руку, готовя заклятие.
 
– Не надо, – попросил Рух. – Подумаешь, рычат, ничего страшного.
– Будешь до вечера с ними в гляделки играть? – фыркнула ведьма.
Ответить Рух не успел – на обочине появились два опасного вида мужика в кольчугах и дубленой коже. Тот, что повыше, наставил Бучиле в живот арбалет. Второй, с жутким шрамом через всю рожу, требовательно спросил:
– Кто такие?
– Тебе что за дело? – набычился Рух. Еще не хватало, чтобы всякая приблудная шваль вопросы тут спрашивала у честных людей.
– У меня рука затекла, – пожаловался высокий. – Ща случайно болт в пузо пущу.
– Знаешь, кто я? – вмешалась графиня.
– Шкура в шляпе? – Мужик со шрамом презрительно сплюнул.
У Бернадетты нехорошо потемнели глаза, Бучила обреченно вздохнул, приготовившись к смертоубийству. За поворотом застучали копыта, по дороге двигались конные числом около десяти, вооруженные до зубов, одетые в кожу и стальные кирасы. Передовой – худощавый с тоненькими усиками хмырь, красуясь перед бабами, поднял на дыбы вороного жеребца. Весь такой расфуфыренный, в черном мундире, богато украшенном серебряным шитьем, высоких сапогах, с двумя пистолетами и палашом.
– Что тут, Яков? – голос усатого отдавал сталью.
– Личности подозрительные, – отозвался грубиян со шрамом. – Вот, задержали.
– Задержали, – передразнил усатый. – Ты, харя, не видишь благородную даму? – Он приложил пальцы к шляпе с ободранным пером и представился, обращаясь исключительно к Бернадетте: – Ротмистр Александр Вахрамеев, пятый рейтарский, Черная рота.
Бучила посмотрел на хлыща искоса. Надо же, Черная рота, в душу ети, только их тут для полного счастья и не хватало. Особое подразделение Новгородской республики: охота на приблудную нелюдь, выслеживание инакомыслящих, подавление бунтов и крестьянских восстаний. Изуверы, мучители и палачи. Сброд, готовый к самой грязной работе. Ими даже армейские брезгуют. Надо держать ухо востро. Теперь ясно, почему псины не испугались вурдалака – натасканы любую нечисть клочьями грязными рвать.
– Бернадетта, графиня Лаваль. – Ведьма обворожительно улыбнулась.
– Весьма рад встрече, сударыня. – Ротмистр поклонился в седле. – Могу увидеть дворянскую грамоту? Прошу прощения, сударыня, служба.
– Понимаю. – Лаваль расстегнула верхнюю пуговку камзола, демонстрируя нежные полушария белых грудей, и извлекла гербовый дворянский знак на цепочке, золото и эмаль, щит с алой розой, поддерживаемый орлом и грифоном. Тонкая и искусная работа, подделать которую практически невозможно.
– Еще раз прошу простить мою наглость, сударыня. – Вахрамеев остался доволен увиденным. – Гуляете?
– Приобщаюсь к жизни простого народа, а тут ужасные собаки и еще более ужасные неотесанные мужики. – Графиня ткнула пальцем в Якова и наябедничала: – Вот этот меня оскорбил.
– Матушка, не вели казнить, обознался. – Яков рухнул на колени.
– По морде деревенщину угостите, сударыня, – разрешил ротмистр. – Дурак, какой с него спрос? Вы уж простите великодушно его.
– Да чего уж, прощаю, – отмахнулась графиня.
– А это с вами кто, челядь? – Ротмистр небрежно кивнул на Руха и Дарью.
– Жена бортника местного, Дарья, а я Заступа села Нелюдово, Рух Бучила. – Рух снял капюшон. Всхрапнули кони, люди взволнованно зашумели, лязгнула сталь.
– Упырь? – прищурился Вахрамеев.
– Вурдалак.
– Заступа?
– Мне повторить?
– От митрополита разрешение есть? – Ротмистр опустил ладонь на рукоять палаша.
– Не, сам по себе херней тут страдаю и кровь у младенчиков православных пью, – отозвался Бучила и тут же успокоил: – Закон знаю, все честь по чести. Поезжай со сворой в Нелюдово, старейшины подтвердят, у них и бумага красивая с печатями есть.
– Печать есть, толку нет, – фыркнул ротмистр. – Заступа, говоришь, а нечисти вокруг села безмерно развел. Никита!
Замерший за офицером всадник пустил коня на три шага вперед и резко взмахнул рукой. Бучила не шелохнулся. Нечто круглое описало дугу, шмякнулось о землю и подкатилось к ногам. Рух поморщился. Вершках в трех от носков сапог застыла отрубленная голова, уставившись на упыря круглыми разноцветными глазами навыкате. Уши оттопыренные и круглые, нос как брюква, лицо морщинистое, задубелое, похожее на стариковское, только голова меньше человеческой раза в два. И борода из колосьев, вымокших в ярко-алой крови.