Капитали$т: Часть 4. 1990 (СИ)

Все было понятно. Зам начальника управления хотел свалить Николая Николаевича, поставить своего начальника городской милиции, а заодно и прихлопнуть команду Матвея. Одним выстрелом убить сразу всех зайцев и получить сразу все освободившиеся финансовые потоки… Очень нагло, очень топорно, но он явно рассчитывает получить свое…
— Я сомневаюсь, что Матвей Владимирович убил этих грузин, — честно сказал я. — Он никак не мог этого сделать, я знаю его как честного и порядочного человека, заслуженного спортсмена…
Его губы растянулись в улыбке, но глаза не улыбались.
— Дурочку валяешь? — спросил он лениво. — Дело твое, конечно. Тебе получать.
— До сих пор нет протокола задержания, — сказал я, стараясь, чтобы это прозвучало вызывающе. — До сих пор мне не предъявлено никакое обвинение. Очевидно, что прокурор не в курсе происходящего. Нехорошо, гражданин начальник. Перестраивали вас, перестраивали, а воз и ныне там. Я…
— Ты — мелкий сучонок, который лезет туда, куда ему лезть не полагается, — перебил он меня. — Если бы не папа, давно бы уже закрыли… Я тебе сегодня сделал лучшее предложение в твоей никчемной жизни. А ты сидишь и мозг мне сношаешь. Испытываешь терпение. Оно у меня не безграничное.
— Наш журналист Ярослав убит по вашему приказу, — сказал я с плохо скрываемой ненавистью. — Вы связаны с уголовниками, убийцами и грабителями. Да и грузин этих вы же сами… Тоже по вашему же приказу…
Он понимающе кивнул и поднялся со стула.
— Требую поставить в известность о моем задержании прокурора! — крикнул я ему вслед. Он даже не оглянулся.
На место вновь вернулся лысоватый, потеющий и уставший.
— Ты, я вижу, не понял ни хрена, — сказал он с удивлением в голосе. — Такой смелый, что ли? Или думаешь, что отмазывать тебя побегут? Короче… — он порылся в коричневой папке и выудил из нее лист бумаги, исписанный мелким почерком. — Вот. — Он положил лист на стол. — Тебе и писать ничего не нужно, просто поставишь число и подпись. И сразу — вот!
Передо мной на стол лег еще один лист из коричневой папки.
— Подписка о невыезде, — пояснил мой собеседник. — Распишешься и гуляй себе. Еще в кабак успеешь, к девочкам…
— А если не распишусь? — спросил я осторожно.
Он пожал плечами.
— Тогда кабак отменяется, мы с тобой пойдем в другое место, где уже собрались очень нехорошие дяденьки. Очень злые. Они хотят домой, к женам и детям, но пойти не могут. Когда я им скажу, что ты не хочешь сотрудничать и задерживаешь их на рабочем месте… Они будут сильно недовольны.
— Переживу как-нибудь, — беспечно сказал я.
Он был раздражен.
— В последний раз спрашиваю — будешь подписывать?
— Нет, — ответил я.
— Ну тогда пошли, — сказал он.
Меня привели в комнату, побольше предыдущих, с зарешеченными окнами, прокуренную и облезлую. В комнате трое мужчин, все в форме. Усатый, который, кажется. был у них за главного, смотрел на меня с тоской и неудовольствием.
— Че, колоться не хочешь? — досадливо спросил он. — Эт зря. Чистосердечное признание, как известно, смягчает наказание.
— Но увеличивает срок, — пошутил сидящий за столом.
— Бывает и так, — согласился усатый. — Всяко бывает. А тебе, парень, последний шанс, так сказать. Самый-самый последний. Подписывать будешь?
— Только в присутствии прокурора, — сказал я твердо.
Усатый улыбнулся, показав золотые зубы, и сказал дружелюбно:
— Сам себя задерживаешь и нас задерживаешь. Давай, Виталь, неси реквизит. Чего волынку тянуть?
На запястьях у меня защелкнулись наручники. Нет, скорее всего, эти люди не были садистами и извращенцами. Выглядели они так, словно выполняли очень неприятную и грязную работу, которую выполнять надо, деваться некуда… Мой самый первый собеседник оказался прав — здесь не били, только пытали.
Сознание человека — интересная штука. Некоторые детали происходящего я помню очень хорошо и отчетливо. А вот полной картины не было и нет.
Сначала они применили простой целлофановый пакет. Просто надели его мне на голову и плотно зафиксировали. Очень примитивная пытка, но все равно некоторый профессионализм в процессе ее применения просто необходим. Немного передержать и человек начинает потихоньку помирать, к чему, конечно, никто не стремится…
 
Ощущения от надетого на голову пакета — не самые лучшие. Ты задыхаешься, начинаешь инстинктивно дергаться (тебя в это время крепко держат), а потом накатывает дурнота, окружающий мир начинает гаснуть, а сознание затуманиваться… Товарищи в форме старались, чтобы я не терял сознания, и в большинстве случаев у них это получилось. Кроме одного раза, когда я умудрился-таки отрубиться. Тогда им пришлось поливать меня водой. Возвращение сознания в такой ситуации — очень неприятная история, хотелось отключиться по-настоящему, надолго, чтобы это все прекратилось…
Сколько длилась экзекуция с пакетом, я понятия не имею. Только мне показалось, что длилась она очень долго. Как минимум несколько часов, что, конечно, не соответствовало действительности. Но потом (этот момент я хорошо запомнил) усатый с удивлением в голосе сказал:
— Упорный…
— Может «ласточку»? — предложил один из моих мучителей.
— Нет, — отверг его предложение усатый. — Давай «смирительную».
— После кулька? — усомнился тот, кто предложил «ласточку». — А если у него сердце слабое?
— Подохнет, не велика потеря, — назидательно сказал усатый. — На их банде три «барана» висит. А он еще тут кочевряжится.
А вообще, интересно, подумал я. Сознание во время этой паузы стало каким-то очень обостренным, четким. Похоже, что им действительно нужно либо мое признание, либо мой труп.
Момента, когда меня затягивали в смирительную рубашку, я не помню. Помню только дикую, нестерпимую боль в спине. Как будто в позвоночник загнали огненную спицу. Я орал — иначе было невозможно. Кажется, матерился. И еще, была злость, дикая, нечеловеческая. Эта злость прибавляла сил и энергии.
— Подписывать будешь? — Откуда-то из тумана боли раздался голос.
— Пошел ты… — выплюнул я.
Нет, не было в этом моем упрямстве ничего героического, красивого и благородного. Просто моя ненависть к ним перевесила все остальное. Даже чувство самосохранения…
А потом все как-то вдруг закончилось. Я с изумлением обнаружил, что иду по коридору, без наручников, хоть и с болью в спине, и с вылетающим из груди сердцем. А провожают (именно провожают, а не ведут!) меня двое мужчин, один из которых мне знаком, но я никак не могу вспомнить — откуда именно.
— Может быть, в больницу? — участливо говорит смутно знакомый мужчина.
Я отрицательно мотаю головой. В больницу почему-то не хочется.
— А куда? — спрашивает он озадаченно. — Домой?
Я киваю. Домой!
На улице мы садимся в милицейскую «канарейку» и едем ко мне на квартиру. А я умудряюсь вспомнить, что это за смутно знакомый гражданин. Это же доверенное лицо Николая Николаевича! И тут же в сознании вспыхивают вопросы. Меня отпустили? Почему? Я подписал то, что они хотели? Не выдержал? Или отмазал Николай Николаевич?
— Почему меня отпустили? — спрашиваю я. — Я подписал что-то? Или это… Николай Николаевич?
— Ничего не помните, — то ли спрашивает, то ли констатирует он. — Был звонок с самого верха. Из Москвы. Интересовались вашим делом.
Я удивлен. Кто, спрашивается, в Москве может интересоваться моим делом⁈
— А Николай Николаевич просил вам передать, чтобы вы ничего не предпринимали. Как будто ничего не было. Понимаете?
Я понимаю и в то же время не понимаю. Что за хрень происходит?
— Как «ничего не было»? — спрашиваю я.
— А вот так, — говорит он очень серьезно.
Я открываю окно, и в прокуренный салон врывается свежий весенний воздух. За бортом то ли поздний вечер, то ли ночь. Ни людей, ни машин. Горящие фонари и сплошное умиротворение… Хочется туда, наружу…