Мания
Лицо Натальи Никитичны выражало необыкновенное удовольствие. Глаза как-то сразу повлажнели, губы приоткрылись, румянец растекся по щекам, шее, груди… Пульс ускорил свой бег, участилось дыхание. Она медленно, однако решительно, встала из-за стола, послала воздушный поцелуй ревниво уставившейся на нее Ладыниной и уже торопливо вышла из кабинета.
Туалетная комната закрылась. На кафельный пол полетела одежда. Женщины не просто раздевались: они скидывали с себя одежду, как будто она горела, как будто жалила их смертельными укусами. Время, пространство и человеческие тела смешались. Страсти одной и другой столкнулись, как соприкасаются две грозовые тучи. Раздался похожий на летний гром раскатистый стон, исчезла душа, притаился, потух интеллект. Торжествовала энергия плоти. Слившиеся в объятиях женщины катались по полу, осыпая друг друга поцелуями. Холеные, изящные, непривычные к труду руки Натальи Мегаловой с необыкновенным очарованием, с упоительной выразительностью порхали по телу Юлии. Сплетенными в причудливый узор пальцами она сжимала каждый лоскуток ее плоти, с ласковым отрешенным мурлыканьем целовала все ее родинки, бугорки и округлости, шептала пьянящие слова нежности и любви. Потом все поменялось: она уже сама стала отдаваться объятиям Юлии Бочаровой, ее буйной сексуальности. Как кошка, нализавшись валерианки, нежится в пьяных фантазиях, так и Наталья Никитична, полностью забыв себя, переселилась в мир наслаждений.
Госпоже Бочаровой особенно нравилось, когда при прикосновении lingua к вагине у партнерши возникали судороги в ногах и ягодицах, сокращение мускулатуры в области пупка. Это продолжалось достаточно долго, так что Юлия успевала прижаться лицом именно к вздрагивающим частям тела партнерши, чтобы лучше ощущать эти приятнейшие конвульсии, этот выброс энергии, вызывающий у нее помутнение рассудка, доводящий ее до оргазма.
Наталье Никитичне сейчас хотелось услышать голос покоренной плоти. Один раз она его услышала и, одурманенная его волшебством, теперь мечтала о нем снова и снова. Это ожидание чарующего возгласа стало для нее наваждением.
Когда возбуждение нарастает, приближая фонтанирующий выброс энергии, перед самым оргазмом слышится вопль. Одни медики называют его vagitus uterinus, другие — «перистальтический крик кишок». Этот таинственный колдовской голос, вырывающийся наружу, казалось, из самой преисподней, воспламенял госпожу Мегалову сильнее всего. Когда возбуждение чувств стремительно росло, уходила, пряталась в тени беспутства личность, нарастала температура кипения страсти, Мегалова начинала нетерпеливо ждать этот чарующий голос. Ее суть настойчиво требовала его, как мазохисты ожидают вожделенных ударов кнута, без которых не будет достигнуто удовлетворение, как некоторые финансисты испытывают половой экстаз при шуршании купюр, как мечтающие о власти поллюционируют, получив высокое назначение. Наступает обостренный до крайности, до безумия момент, когда эротическая сила начинает бесноваться над бездной пространства, над зияющей пропастью времени. Ублаготворение, получаемое плотью от эротического экстаза, сильнее опийного мака уносит в сладострастное путешествие. Рассудок на время полностью оставляет двух женщин, он превращается в одно бескрайнее, проникновенное ощущение. Тут воспаление чувств становится выше напряжения разума!
Еще несколько аккордов блаженства можно было наблюдать в туалетной комнате. Потом, казалось, потух свет, все исчезло, провалилось, долго звучавший упоительный мотив пропал, и лишь пронзительный звонок, извещающий о конце рабочего дня, прервав счастливую близость, привел молодых дам в сознание.
«Ну, что скажешь?» — спросила Наталья Никитична перед самой дверью в отдел продаж. «Согласна! Ты самая лучшая! Бесподобная! Тебя не сравнить с Ладыниной. С такой изощренной нежностью я еще никогда не встречалась. Супер! Самая настоящая Даша Давали!» — лицо Юлии Бочаровой осветила улыбка. В ее глазах еще сохранялся след страстного томления. «А… Я же говорила! Скажи об этом своей старушке. Она должна знать и помнить об этом. Но пусть ко мне не лезет, в ней есть что-то отвратительное. Фу! Фу! Но ты хороша. Я всегда готова на свидание с такой милашкой, как ты, — госпожа Мегалова взяла ее за подбородок и поцеловала в губы. — Исповедуешься Ладыниной в мое отсутствие. Опусти ее! Ей место в зоопарке, пусть занимается скотоложеством — ей это больше подходит. Я побегу, у меня еще полно разных дел. До завтра! О’кей?» — «Я все сделаю. Пока!» — Юлия крепко обняла Наталью Никитичну, и они простились.
Секс в жизни граждан нашего мегаполиса, пробиравшийся сквозь ветхие завалы ортодоксальных традиций православия и горьких иллюзий коммунистической идеологии, вдруг мощным потоком хлынул на миражи патриархальных семейных устоев. Вначале голос эроса звучал стыдливо и приниженно, затем сдержанно, потом низко, но увлеченно. Разлом страны, вызвавший у москвичей ощущение вседозволенности, — если империя разваливается, то почему не должны исчезнуть прежние моральные обязательства? — усилил этот голос. Затем голос перешел в крик, потом — в вопль большей части жителей нашего замечательного города и приезжих. Блуд, беспутство, гульба, распущенность перестали вызывать в обществе тревожное осуждение, а короткое время спустя уже не возникало даже легкого трепета удивления. Нынче бунт тотальной вседозволенности вошел в сознание так основательно и прочно, что наглухо умолк малейший протест граждан великой Москвы. Порой кажется, а не erecticus ли закрыл рты нашим землякам? Надо же чем-то объяснить это загадочное, это преступное молчание! Авторы, щедро использующие в своих сочинениях ненормативную лексику, в давке выстраиваются перед камерами телеканалов. Спрос на них такой же рыночный и бойкий, как на путан, толкущихся по дороге в Шереметьево. Количество дам полусвета, ожидающих клиентов за отдельными столиками элитных столичных ресторанов, или молодых женщин и кавалеров, жаждущих случайного уличного знакомства для приятного времяпрепровождения, множится, достигая невероятных размеров. Модельеры гордятся, что мастерят сексуальные одежды, парикмахеры — что создают возбуждающие прически. Хирурги лепят силиконовые груди, эротично подтягивают ягодицы, увеличивают erecticus; косметологи, добиваясь сексапильности, улучшают эпителии. Чтобы эротизировать архитектуру тела, медики проводят липосакции; чтобы ножки выглядели аппетитнее, обувщики совершенствуют, вытягивают каблучки; для пролонгации орального секса дантисты ставят нежнейшие фарфоровые протезы; для усиления ощущения оргазма гинекологи имплантируют в самые сокровенные части тела причудливые щипы; сосками грудей и шляпкой erecticus массажисты нежат тела клиентов, улучшая их кровообращение и настроение. Половое распутство, торговля телом и обслуживание эроса стало у нас бытовой нормой, вполне приличным и обыденным, не вызывающим ни малейших возражений делом. Самовозрастающей манией. Поэтому, едва Наталья Никитична простилась со своей партнершей, она тут же вспомнила о еще одном любовном свидании — с госпожой Ивониной.
Было 17.45. Подходя к лифту, она развернула лист бумаги, исписанный рукой Ольги Ильиничны. Записка было короткой, нежной, но требовательной:
«Любовь моя! Роскошь моя! Бархатное покрывало мое! Хочу тебя обнимать, нежить в кружевах эротического пыла. Жду! Обязательно приходи. Мой адрес: Большая Спасская, дом 9, квартира 17. Ольга — твоя шахиня, а ты — моя богиня!
P. S. Приготовлю тебе 300 долларов, ведь зарплата только через месяц, а без денег человек такой зависимый! Нелюбимый! Жду! Не опаздывай! Ровно в 8 вечера. Впрочем, я уже с половины восьмого дома. Дверь будет открыта. Я в ванной. Жду! Ох, как нам будет хорошо!»
Мегалова улыбнулась, поцеловала записку и спустилась вниз. Выйдя из здания Академии наук, она села в свой «Пежо» и направилась за мелкими покупками: сначала по Косыгина, потом — через метромост к Усачевскому рынку. Вытащив из сумочки таблетку «Диане» и капсулу «Микрофоллина», она задумалась, помрачнела и с какой-то поспешностью проглотила их. Она ненавидела эти процедуры: они всякий раз возвращали ее в прошлое, которое она совсем не хотела вспоминать. Ей казалось, что она родилась лишь одиннадцатого февраля, после завершающей операции, что другой жизни у нее никогда не было.