Фрейлина (СИ)

Министр Нессельроде мужчина. Против него, кроме ума (нескромно надеюсь) и знаний, у меня есть еще и ресницы, и губки бантиком. Кое-как я уже умела со всем этим управляться и даже иногда пользовалась. Так или иначе, но с мужчиной я надеялась разойтись миром.
Сейчас уже не уверена.
Быть врагом мадам Нессельроде было смертельно опасно — в буквальном смысле. Не простив Пушкину эпиграммы в свой адрес, она открыто встала на сторону Дантеса. Именно ее Пушкин подозревал в сочинении «диплома рогоносца», который и привел в конце концов к дуэли.
  
Собственно, карьера Нессельроде и началась с согласия Марии на брак с ним. Дочь министра финансов, фрейлина императрицы и самая богатая невеста столицы была дамой высокой и корпулентной. А на фоне щуплого невысокого мужа выглядела совсем величаво. Глядя на эту пару, шутили, что он будто выпал из кармана жены.
Но их брак оказался и счастливым, и удачным. Участвуя в делах мужа, Мария Дмитриевна имела на него исключительное влияние. Почему и боялись ее больше, чем графа Бенкендорфа — шефа жандармского корпуса. А может потому, что это о ней сказано: «Сколько вражда ее ужасна и опасна, столько дружба неизменна и заботлива».
Хорошо хоть меня не приняли немедленно и оставалось время, чтобы немного сориентироваться.
Не дамские штучки… тут нужно что-то другое.
— Доброго дня, ваше сиятельство. Фрейлина Таисия Шонурова. Вы желали видеть меня? — присела я в глубоком поклоне.
— Поднимись… присядь здесь со мной, — коснулась она спинки стула, проходя мимо и садясь в полу-кресло возле письменного стола.
— Ты ела этим утром?
— Общая кухня… — развела я руками.
— Сейчас что-нибудь внесут, — позвонила она в колокольчик, — а пока мы с тобой побеседуем.
Крупная женщина, полная, но не рыхлая. Лет шестидесяти. Одета по-домашнему просто — никаких украшений. В чепце на пышных волосах. И, кажется, я помнила… видела ее во время шествия по анфиладам Большого дворца — такую даму трудно не заметить.
Присев на краешек стула, я уставилась на нее со всем вниманием.
— Ты приняла предложение о браке от его сиятельства Фредерика Августа цу Гогенлоэ-Ингельфинген, — не спросила, а уверенно заключила она.
— Да, его предложение совпало с моими интересами, — согласилась я, поражаясь оперативности Ирмы.
Ночь не спала бедная. Так это и есть ее начальство? А запросто… Тоже собственное отделение тайной канцелярии, но при императрице — почему нет? Не держать же самой в голове разные мелочи.
— То есть… речь не идет о внезапной и давней любви? — уточнила мадам Нессельроде.
— Если восхищение мужской красотой и качеством личности его сиятельства может быть этим чувством, то, наверное, идет… Я не смогу ответить более точно — до этих пор не любила, мне просто не с чем сравнить.
— И ты так легко покинешь Россию, своих родных?
— Быть рядом с Ольгой Николаевной для меня только в радость. А родные мои вполне благополучны, — старалась я быть предельно честной.
Дама встала и неспешно прошлась к окну. Тронула меня за плечо, остановив, чтобы не вставала. Глядя в сад, спросила нейтральным тоном:
— Может ты и знаешь… но еще императрицей Елизаветой Алексеевной учреждено было «Общество патриотических дам».
— Не слышала о таком, простите…
— Пустое. И не обязана была. Тем более, что теперь оно называется иначе — «Императорское женское патриотическое общество». Участницы его истинные патриотки своей Родины. Ты же являешься таковой?
— Безусловно, — твердо ответила я.
— Государыня еще раз подтверждает право твоих сыновей на княжеский титул, ее обещание в силе…
Но?.. Меня что сейчас — вербуют? С ума сойти…
— Со своей стороны и ты выполнишь данное ей обещание всегда оставаться верноподданной Российского престола.
— С радостью, ваша светлость, иного мною и не предполагалось.
— Но имеешь ли ты представление хотя бы об азах политики? Как относишься к нашему влиянию на дела в Европе?
— А мы имеем влияние на Европу?.. — вспоминала я точку зрения ее мужа на это дело, — если так, то… оно может быть только благотворительным? Тогда честно признаюсь… лично я предпочла бы держать идеальный порядок в собственном доме, не вмешиваясь в дела соседей. Нас же потом и обвинят в случае чего — так можно приобрести только врагов и хлопот.
— Тогда последний к тебе вопрос… — дама подошла ко мне, нависая всем корпусом. Пристально глядя в лицо, быстро спросила:
— Как случился твой ребенок?
— Т-так, — закивала я, глядя в холодные глаза напротив.
Господи, чуть сердце не стало. Да чтоб тебя! Как суслик перед коброй…
— Чей он?
— В каком смысле — чей? Мой и…
— Константина Николаевича? — быстро закончила она за меня, давя взглядом.
— К-кого⁈ — вытаращила я глаза. Ох-ре-неть! Но сразу и отпустило, полегчало… Стало ясно, с чего весь сыр-бор. Твою ж мать!
— Забудь, что сейчас слышала, — отошла она и села на место, изучая мое лицо.
— Я забуду. Но с чего вообще…
— Просто забудь. Я буду ходатайствовать перед Ее величеством за твое прошение. И возможно… только возможно — стану писать тебе в Вюртемберг. Еще один взгляд на благополучие Ольги Николаевны не станет лишним, мы все о ней волнуемся.
— Всегда буду рада, благодарю за доверие. Всегда готова… помочь Патриотическому обществу справиться с волнениями. По любому поводу.
— Кажется, я уже понимаю его интерес… — весело улыбнулась вдруг Мария Дмитриевна. Вокруг глаз собрались мелкие морщинки, а на пухлых щеках образовались симпатичные ямочки.
Ну чисто тебе… волк спрятался обратно под овечью шкуру.
— Интерес Фредерика Августа? — осторожно уточнила я.
— Именно. А сейчас откушай, чем Бог послал… не буду мешать. За дверью тебя подождут и отвезут обратно. Ешь спокойно, не спеши.
— Как можно? — сглотнула я слюну предвкушения, — говорят, ваша кухня — это что-то необыкновенное.
— Вот и оценишь — насколько правду говорят, а насколько врут мне в угоду, — вдруг подмигнула она мне. И вышла.
Сразу же в кабинет вошли две девушки в форме горничных и, расстелив большую салфетку, стали расставлять мисочки и тарелочки прямо на письменном столе. Закончив, одна сразу же ушла, а вторая осталась стоять у двери, отвернувшись и сложив руки на животе, как это делала Ирма. Что и понятно — все-таки личный кабинет… оставлять меня одну глупо.
Сидя потом в экипаже и сыто откинувшись на мягкие подушки, я довольно щурилась, рассматривая виды строящегося Петергофа.
Наконец-то удача! Это просто невероятно — целое Патриотическое общество, да еще женское. По сути, это оно завербовано мною в личных целях. Только сейчас у меня и появился настоящий рычаг влияния, и это не какие-то настольные игры.
Понятно, что влиять на что-то я смогу только наработав авторитет, но за этим дело не станет — мысли уже есть.
Возле домика ждал меня, нервно прохаживаясь, Фредерик Август. Увидев мое лицо за стеклом каретной дверцы, замер, а потом подошел и резко распахнул ее.
— Позвольте помочь вам, fräulein Schonurova, — подал мне руку.
Я легко спорхнула вниз по лесенке. Солнечным настроением хотелось делиться.
— Доброго вам дня, Фредерик Людвигович! Бесконечно рада видеть вас.
— Я жду вас, чтобы сообщить — для нас назначено время приема. Где вы были, fräulein? — сухо поинтересовался он.
— Частно беседовала с Марией Дмитриевной Нессельроде, завтракала у нее. Мы находимся в добрых отношениях, она даже собирается писать мне в Вюртемберг. А еще обещала ходатайствовать перед Ее величеством за наш с вами союз. Взамен же… а взамен я обещала ей докладывать о благополучии Ольги Николаевны. Возможно, и не только об этом. Дружественный союз России и Вюртемберга — наша с ней мечта и цель тоже.
  
Помолчав, Фредерик странно мотнул головой, оглянулся, прокашлялся…
— Удивлен. И вашими знакомствами, и остальным тоже. Особенно остальным.
— Ничего удивительного, Фредерик Людвигович. У нас с вами тоже дружественный союз, основой которого должно стать доверие. И я уже работаю над этим.