Дорога Токайдо

Кошечка представляла их схватку так ясно, как если бы присутствовала при этом: она знала упрямый характер своего отца.
— Остановись, отец! — сказала она вслух и испугалась звуков собственного голоса. — Пожалуйста, остановись! — Ей ответило лишь утешающее журчание реки, которая текла мимо нее, катя свои волны к морю.
Обстоятельства смерти князя Асано скоро стали широко известны в столице и сделались предметом городских пересудов. Жители Эдо были возмущены несправедливостью сёгуна: Токугава Цунаёси не наказал Киру как зачинщика этой ссоры, а лишь заставил его выехать за крепостной ров, окружавший дворец и усадьбу правителя. Князь Уэсудзи, сын Киры, назначил своего умного и хитрого советника Тидзаку ответственным за защиту отца. Тидзака прислал отряд воинов, чтобы увеличить охрану Киры в его новой, более доступной для врагов усадьбе, и весь Эдо говорил об этом. В конце концов, человек не может жить под одним небом с убийцей своего господина или своего отца. Когда же люди князя Асано, воины из Ако, отомстят за него?
  
— Ты боишься нас, князь Кира, там, взаперти, за своими стенами? — прошептала Кошечка.
Она попыталась угадать, какие из огней, светившиеся за густыми зарослями сосен, горят в доме ее врага, и смотрела в ту сторону, пока пятна света и шум потока едва не загипнотизировали ее. Она вспомнила советы Мусаси и представила, что она — князь Кира. Кира был подобен тому грабителю, о котором писал Мусаси. Все думают, что грабитель, который заперся в доме, — хорошо укрепившийся противник. Но каким кажется мир самому грабителю? «Грабитель, который заперт внутри дома, — фазан, а тот, кто входит, чтобы схватить грабителя, — сокол», — учил гений меча.
«Теперь ты внутри, Кира, а я снаружи», — подумала Кошечка.
  
ГЛАВА 5
 
Сума нищего
 
Полная луна почти опустилась за край выреза в крыше, расположенного над центром театра, но ее призрачный свет по-прежнему освещал пустой зал и сцену в одном из его концов. Когда Кошечка шла по плотному земляному полу, ей казалось, что ее присутствие пробудило разнообразные чувства, которые всегда витали в этом воздухе, ожидая появления тел, в которые они могли бы вселиться. Она почувствовала дрожь в воздухе — призрачный след криков, музыки и стука деревянных трещоток, отмечавшего начало новой сцены. Это были слабые волны звуков на поверхности тишины, такой бывает рябь на поверхности воды. Кошечке показалось, что она видит в густой тени сундуков, стоявших вдоль боковых стен театра, гигантский веер, который колеблется, словно им машет чья-то рука. Но сундуки были пусты. И пока она разыскивала узкую лестницу за сценой и потом поднималась по ней на площадку, расположенную между первым и вторым этажами здания, от страха волосы шевелились у нее на затылке.
— Ситисабуро-сан, — тихо позвала Кошечка. В наказание за один из обычных для Накамуры Ситисабуро мелких грешков, сёгун запретил ему покидать театральный квартал, и Кошечка была уверена, что найдет его здесь.
— Ммм-фф! — Из комнаты для одевания на втором этаже послышалось бормотание, а за ним раздался глухой удар. Пятясь, чтобы быть лицом к источнику шума, Кошечка медленно спустилась по лестнице в зал. Вдоль заднего края сцены стояли в ряд длинные тяжелые палки — держатели для свечей. Кошечка взяла одну из них в руку, и острый железный наконечник гигантского подсвечника стал выглядеть угрожающе. Молодая женщина сняла неудобные сандалии и, держа свое оружие наготове, крадучись поднялась обратно.
— Бака (дурак)! — Снова глухие удары и громкий треск. — Ты переходишь все границы! Негодяй!
Кошечка заглянула в гардеробную и попыталась рассмотреть, что происходит внутри. В свете напольного фонаря она увидела большую, прочно сплетенную квадратную корзину, такую, в какие обычно укладывают трупы. Корзина качалась из стороны в сторону.
— Ситисабуро-сан?
— Вынь меня отсюда!
Кошечка поставила древко-подсвечник на пол и распутала соломенный шнур, привязывавший крышку к корзине. Накамура Ситисабуро лежал в плетеном гробу, скрючившись, как цыпленок в яйце. Его руки были стянуты на запястьях мягким синим шелковым шнуром с пышными кистями на концах. Узлы были затянуты умело и красиво.
Кошечка развязала узлы и помогла актеру вылезти из корзины.
— Они спрашивали вас обо мне? — Кошечка сняла шляпу и головную повязку, чтобы Ситисабуро увидел ее лицо. — Они пытали вас, чтобы узнать, где я?
Ситисабуро уставился на нее так, словно она была привидением, потом поискал взглядом за спиной ночной гостьи обычно сопровождавших ее слуг старой Кувшинной Рожи.
— Вы появились неожиданно, как пони из винной бутылки, милашка Кошечка… Простите… Ваша светлость… Кинумэ-сан.
Ситисабуро озадаченно поскреб пальцем щетину на бритой передней части головы. Кто эта молодая красавица — куртизанка Кошечка или дворянка Золотая Слива, побочная дочь покойного князя Асано? Сложные правила подобающего поведения можно было выполнять, только если все остается на своих местах. Кошечка самым неподобающим образом сменила свое место и создала путаницу в мыслях актера.
— Почему вы надели это?.. — Тут и Ситисабуро не хватило слов. — Это?.. — он показал веером на ее поношенные куртку и штаны из конопляной ткани.
— Князь Кира пытался отравить меня, поэтому я убежала из Ёсивары. Значит, это не его слуги связали вас? Они не приходили сюда искать меня?
Ситисабуро всплеснул своими пухлыми руками и засмеялся в восторге от того, что в жизни ему встретилась драма не хуже тех, которые представляют на сцене, а может, даже и интереснее.
— Это мой новый ученик, ничтожный и негодный мальчишка, начал учить меня искусству «вылезания из корзины», но, видно, ушел мять тюфяк вместе с Итикавой, — сердито объяснил актер. — У каждого из них ум провалился в пах, как только они в первый раз коснулись друг друга руками.
Ситисабуро поправил ворот одежды и безуспешно попытался связать растрепавшиеся смазанные маслом волосы в прежний пучок. Потом он сел, скрестив ноги, и собрал подол своего широчайшего халата из черного шелка вокруг толстых икр и квадратных ступней. Косой вырез горловины этого наряда открывал выемку между основаниями больших сосков на жирной груди. На халате раки цвета хурмы лезли к горлу актера по металлическим нитям, изображающим серебряные волны.
От усилий, затраченных на попытки выбраться из корзины, толстые щеки актера стали ярко-пунцовыми. Это был мягкий по характеру и со всеми вежливый изнеженный толстячок, низенький и с глазами навыкате, как у кузнечика, совсем не похожий на отважных и решительных молодых влюбленных, которых он играл на сцене.
— Мы собираемся использовать этот трюк, — он показал на корзину, — в следующей пьесе. Мой уважаемый собрат Саката говорит, что ремесло актера как сума нищего: оно должно вбирать все.
— Это не тот Саката, который говорит, что актер должен уметь даже воровать кошельки?
— Да, он, — улыбнулся Ситисабуро. Потом актер налил две чашки чая из чайника, кипевшего на жаровне, подал одну из них Кошечке и сам сделал по-светски маленький глоток из второй. — Мы должны постоянно искать новые пути просвещения черни из открытых рядов, — сказал он и додумал: «И черни из галерей для знати тоже», но не произнес этого вслух. Самураи Эдо были большей частью грубыми людьми, которые кичились своим происхождением. Они предпочитали «мягкому стилю», в котором прославился Ситисабуро, более грубый стиль игры Итикавы Дандзюро — арагото. Но Ситисабуро знал, что Кошечка тоже из самурайской семьи, и поэтому оставил свое мнение при себе.
Комната для одевания у Ситисабуро выглядела уютно. Одна из ее стен была целиком заставлена низкими, покрытыми потрескавшимся лаком полками, в которые были встроены ящички — простые и выдвижные. Грубо оштукатуренные стены цвета сепии украшали афиши, напоминавшие о прошлых триумфах мастера сцены. Костюмы персонажей пьес свисали с поцарапанных лакированных вешалок. В углах были свалены в кучу еще не распакованные последние подарки, которые Ситисабуро получил от своих поклонников. Маленький деревянный фонарь, стоявший на татами, ярко освещал Кошечку, Ситисабуро и небольшое пространство вокруг них и отбрасывал тени на остальную часть комнаты.