Борьба на юге (СИ)

Не нужны сейчас красным были даже "военспецы". Понятно почему, гражданской войны, как таковой, еще пока нет. Только получив яростное вооруженное сопротивление своему кровавому террористическому режиму, для его подавления большевикам и резко понадобятся военные специалисты. Сейчас же офицеры просто выполняют роль жертвенных ягнят в кровавых зрелищах. Парадокс, но чем больше красных мы перебьем — тем больше они будут нас уважать! Но таких мерзких ублюдков и убивать не жаль.
Я ужасно устал играть со смертью в прядки! Постоянно бегать под пулями — чревато! Но тут нельзя было сказать: "Окончание игры", выход предусматривался только в случае смерти игрока. «Из этого казино так просто не уходят». Помимо всего прочего, в уме иногда проявлялась гаденькая мыслишка, что немецкий концлагерь в данных условиях не самый плохой выход. Там, по крайне мере, шансов выжить больше! Да уж, приехали!
  
Глава 13
 
Уже начинало светать. Где-то далеко раздался одинокий выстрел, внезапно нарушивший немое безмолвие зимней степи. Я насторожился, но кругом опять стало тихо. Усилием воли я разогнал свои грустные мысли, нарушавшие душевное равновесие и разбудил сладко спавших Сережу и капитана.
Затишье. Перед нами расстилалась ровная, серая, окутанная предрассветным туманом степь, тянувшаяся во все стороны. Мы пошли на северо-запад. Примерно через час вдали стал обрисовываться одиночный крест, каковой, по мере нашего приближения, увеличивался, пока не обратился в церковную колоколенку, какого-то селения, расположенного в долине.
Встретившийся на дороге мальчик-пастух, лет восьми или девяти, объяснил нам, что перед нами Хомутовская станица.
Мы направились к станице, намереваясь за нужной информацией зайти в домик, стоящий на краю станицы, немного в стороне, где, как мы еще издали заметили, во дворе возилась женщина в годах. Подошли, поздоровались, и я спросил ее, не сможет ли она нас напоить чаем, обещая за это заплатить.
Ничего нам не ответив, она вплотную приблизилась к забору внимательно и подозрительно оглядела нас и вдруг совершенно неожиданно разразилась градом матерных ругательств по нашему адресу. Я редко слышал, чтобы женщины ругались так мастерски, как она. Лексикон ее ругательств, видимо, был неисчерпаем и на нашу голову, как из рога изобилия, сыпались отборные и, не лишенные остроумия эпитеты.
— Ча-ай-ку напиться? — передразнивала она нас, — Дубиной вас надо гнать анафем проклятых, носит вас нелегкая, перевода на вас нет, кажинный день ходят бездельники, да только честной народ мутят, а ежели чего не досмотришь — сейчас же стащат, дьяволы полосатые.
А мы лишь желали отдохнуть в тепле. Не тут-то было.
— Чиво ты зеньки выпучил, — взвизгнула она, — обращаясь к Сереже, ишь рожа-то разбойничья, кирпича просит, проваливай по добру, по здорову, а то хужее будет, ей Богу, запущу кизяк (особый вид топлива в виде четырехугольных плиток, приготовляемых из коровьего помета с примесью соломы) в харю, тогда увидишь, — видимо уже совсем не владея собою, закончила она.
Не столько опасаясь, что она приведет в исполнение свое намерение, сколько избегая привлечь внимание соседей, мы, проклиная в душе сварливую бабу, уже повернулись, чтобы удалиться.
В этот момент, на пороге дома показался довольно пожилой казак.
— Что вам угодно? — сухо и столь же нелюбезно спросил он, подойдя к нам.
— Да вот, живем, говно жуем, — хмыкнул я.
Кратко объяснил казаку, что мы с фронта возвращаемся домой. Пришли в станицу, хотели часок отдохнуть и напиться чаю, обещая за это заплатить или взамен дать сахару и чаю. А хозяйка, приняв нас за разбойников, рассердилась, начала кричать и ругать.
Казачка в разговор не вмешивалась и лишь воинственно подбоченившись, с большим вниманием слушала наши объяснения.
Осмотрев нас пытливо и, подумав немного, казак промолвил:
— Коли чай, сахар имеете, а за хлеб заплатите, то вода найдется, а баба, как баба, пес лает, ветер носит, — и он кивнул в ее сторону.
 
— А ты, хозяйка, — обратился он к ней, — пойди-ка да напеки нам пышек.
Не прошло и получаса, как мы, сидя в теплой комнате, распивали горячий чай и с жадностью уничтожали огромное количество душистых, пышущих жаром пышек, которые казачка едва успевала жарить и подавать на стол. В низенькие оконца цедил свет зимнего дня, от протопленной печи несло запахом палёного кизяка и меловой побелки. С хозяином казаком разговор никак не вязался. В нем проглядывало затаенное недружелюбие или недоверие к нам "чумазым бомжам" и на наши вопросы, он отвечал с большой неохотой. Иначе держалась казачка. У нее озлобление против нас, как будто бы прошло, и своими ответами она часто опережала мужа. Несомненно, значительную роль в ее успокоении, надо думать, сыграл подарок, сделанный нами в виде чая и сахара.
В скором времени, несмотря на несловоохотливость нашего хозяина, нам все же удалось выведать, что казаки Хомутовской станицы никакого участия в происходящих событиях не принимают и сохраняют нейтралитет. Причем, казак пытался доказать нам, что такое решение — самое лучшее, так как большевики — большие друзья "трудового казачества" и воюют здесь они не с ним, а исключительно с буржуями, которые, забрав богатую казну, бежали из России и укрылись в Новочеркасске и Ростове, и что станиц и хуторов большевики не тронут.
Такой большой, а в сказки верит! Таких наивных уже на Беломорканале заждались! Ну как лоха не догрузить? Вспомним хотя бы, как переметнувшийся к большевикам предатель Брусилов, выступил с печально известным воззванием к офицерам армии барона Врангеля. Им было обещано, что тем, кто сдастся добровольно, будет дарована жизнь и свобода. Некоторые поверили авторитету этого ловкого военачальника и сдались. Почти всех их казнили без суда и следствия… Вот уж страна, почитающая «Иванов-дураков»!
Впрочем, судя по тому, как казак говорил, можно было полагать, что, прежде всего, он сам мало верит в свои слова, а передает, как попугай, чужое, где-то им слышанное. Иначе этот бред объяснить, никак не выходит. Когда же я указал ему, что их нейтралитет кончится тем, что большевики, завладев Новочеркасском и Ростовом, моментально примутся делить землю между казаками и иногородними, он совсем сбитый с толку, долго не знал что мне ответить.
— Да мы не дадим, пусть только попробуют, свое-то кровное отстоим, поднимемся все как один, — неуверенно возразил он.
— Нет — сказал я, — тогда уже будет поздно. Атамана у Вас уже не будет, не будет никакой власти, которая бы вас объединяла, пушек и пулеметов у вас нет, винтовок мало, — ну и большевикам, вооруженным до зубов, расправиться с вами будет не трудно. Сейчас вы не поддерживаете Атамана, верите больше фронтовикам да лживым большевикам, обещающим вас не трогать, а они, покончив с Атаманом, сразу примутся за станицы и хутора и начнут заводить у вас свои новые, хохляцкие порядки.
Здесь в наш разговор вмешалась хозяйка, уже дано проявлявшая все признаки нетерпения.
— Вот, как послушаю вас, — сказала она — и так все правильно и хорошо выходит по-вашему, а наши-то фронтовики, дуралеи целый день-деньской горланят, да только путного от них ничего не услышишь, а лишь беспутства наберешься. По ихнему Бога выдумали попы, старших и начальства не признают, Атамана кричат тоже не надо. И кто бы еще говорил — пусть бы степенные казаки, — а то все непутевые, — не иначе как бездомные и голодранцы. А по ночам, как свиньи напиваются, кур крадут, девок затрагивают и орут во всю глотку "теперича слобода". Как погляжу я на вас, так вижу, что вы люди душевные, мирные, нет у вас злобы на уме, а когда увидела вас у калитки, ну, думаю, опять бродяги, ходят бездельники, да народ мутят, и сами не работают и другим мешают. Ну, конечно, я и осерчала, — закончила она, как бы извиняясь за свой суровый прием.
 
Казак, насупившись, угрюмо молчал. От нас не ускользнуло то обстоятельство, что на почве разного понимания и толкования большевизма, здесь в семье происходят очевидные разногласия. Жена всецело разделяла нашу точку зрения и не скрывая радовалась, что в лице нас, нашла себе неожиданно единомышленников, а муж, будучи иного мнения, сердился, хмурился, говорил мало, больше отнекивался. Наша беседа уже тянулась часа два. Мы вполне отдохнули, были сыты и стали подумывать об отъезде. Хозяин вызвался нанять для нас подводу до станицы Ольгинской.