Под скорбной луной

Я представил себе ревущий океан огня, и по коже у меня побежали мурашки. Как, должно быть, страдали несчастные в последние секунды перед смертью…
— Динамит? — мрачно спросил я.
— Пока неизвестно. Не исключено, хотя возможно, что причиной взрыва газа стала керосиновая лампа. — Том снял пальто и повесил его на крючок. — Похоже на логическое продолжение катастроф в Ситтингборне и на Темзе, вы не находите?
У меня не нашлось веских причин для возражения, и Том пристально посмотрел мне в глаза.
— Что же заставило вас задремать на моем столе, если вы пришли не по поводу шахты?
Я откинулся на спинку стула и спрятал в карманы дрожащие от ужаса и усталости руки.
— Что вам известно о Хоутоне?
— Об Арчибальде Хоутоне, члене парламента?
— И крупном промышленнике, — добавил я. — Вы говорили, что его рассматривают как одного из преемников Дизраэли. Это так и есть?
— Вроде бы с последнего нашего разговора ничего не изменилось. А что? — встревожился Том, тяжело опустившись на стул.
Я совсем пал духом.
— Есть сведения, что на борт «Принцессы Алисы» пронесли динамит. Сегодня своими глазами видел, как подозреваемый рано утром вошел в принадлежащий Хоутону склад. Этого человека зовут Нед Уилкинс. Они с Хоутоном встретились внутри, потом вместе вышли и сели в его экипаж.
— Это Уилкинс — один из пассажиров «Принцессы»? — ошеломленно посмотрел на меня Том.
— Нет, член команды и, насколько мне известно, единственный человек, у которого была возможность манипулировать штурвалом так, чтобы судно развернулось поперек реки.
— И подставить его под нос «Замка»… — Том тихо присвистнул. — Но если Уилкинс речник, то их встреча с Хоутоном не обязательно имеет противозаконный характер.
Я запустил руки в волосы.
— Его брат Дэйвид был на борту «Замка Байуэлл», и оба Уилкинса принадлежат к некоей «Лиге стюардов». — Том изменился в лице, и я тут же спросил: — Вы что-то о ней знаете?
— Несколько лет о них не слышал, — сложив руки на груди, сказал репортер. — Думал, «Лиги» уже давно нет.
— Что она из себя представляет?
— Небольшая группа фанатиков, ратующих за «блестящую изоляцию».
— Это еще что такое?
— Политическая доктрина, зародившаяся в двадцатых годах нашего века, — объяснил Том. — Наш тогдашний министр иностранных дел, Каннинг, был сторонником добрососедских отношений с иными странами и выступал против «назойливого вмешательства в их внутренние дела». Это одно из самых знаменитых его выражений. — Том скорчил гримасу. — На протяжении десятилетий популярность его идей то растет, то ослабевает, что в основном зависит от политики правящей партии. Так вот, «Лига стюардов» является консервативным движением, которое в шестидесятых годах взяло на вооружение концепцию «блестящей изоляции». После войны, когда прусские солдаты оседлали Ла-Манш, ежеминутно угрожая нам вторжением, поддержка этой доктрины снизилась. И неудивительно: у нас вновь появились любители совать нос в политику других государств.
Том криво усмехнулся.
— Стало быть, «Лига» до сих пор существует, хотя не исключаю, что ее цели изменились. Во всяком случае, какой-то научный деятель, Квентин Атвелл, читает лекции по защите нашего национального духа — что бы это ни значило — от имени этой самой «Лиги». — Я нетерпеливо заерзал на стуле. — Так что вы можете рассказать о Хоутоне?
— Лично я с ним никогда не общался. Знаю то, что известно всем. Родился в Ланкашире, учился в Итоне и Тринити-колледже. Какое-то время провел в Индии, а первую речь в парламенте произнес в пятьдесят втором, посвятив ее пошлинам на чай.
— Ему-то какое дело до чая?
— Его компания поставляет жестяную тару для чайных листьев, — пояснил Том. — Хоутон — сторонник свободной торговли с определенными ограничениями и стратегического использования тарифов и субсидий на благо Англии. Он горячо поддерживал некоторые инициативы, выдвинутые правительством Дизраэли, — например, законы об общественном здравоохранении и образовании в семьдесят пятом и семьдесят шестом годах.
— А что насчет фабричного закона и закона о правах рабочих?
 
— Как вы догадываетесь, Хоутон голосовал против. В основном ссылался на то, что потребуется проинспектировать слишком много маленьких фабрик, а это не слишком рационально. В то же время недавно он построил небольшой новый заводик в Лондоне, поскольку на старом условия труда оставляли желать лучшего. Паршивое освещение, плохая вентиляция, антисанитария и так далее. Фабрику в Бирмингеме он тоже модернизировал.
— В Бирмингеме? Так он еще и оружейник?
— Ну, самим оружием он не занимается, производит патроны и обоймы для винтовок. — Мы уставились друг на друга. — Это не преступление, Корраван.
— Знаю, — нахмурился я. — А как Хоутон настроен по отношению к ирландцам?
Том уперся локтями в стол и машинально потер искалеченный указательный палец.
— В крайностях не замечен. На нескольких последних голосованиях по ирландским вопросам вообще отсутствовал.
— Для него это обычное дело?
— Члены парламента частенько не являются на заседания, которые не представляют особого интереса для них и для их избирателей.
Хм. Либо особый интерес имеется, только раскрывать карты он не хочет…
— Семья у него есть?
— Жена умерла несколько лет назад.
— Что с ней случилось?
Между бровей Тома пролегла вертикальная морщинка.
— Не помню. Я ведь говорил — мы лично не знакомы. Несчастье произошло примерно в то время, когда Гладстон подал в отставку с поста премьер-министра, а уже через два дня вернулся, поскольку консерваторы не смогли сформировать правительство. Хоутон тогда появился в палате общин с черной повязкой на рукаве, и представители обеих партий выражали ему соболезнования. По-моему, это было весной семьдесят третьего.
Стало быть, возвращение Гладстона заставило скорбящего Хоутона вновь приступить к исполнению своих парламентских обязанностей — возможно, даже раньше, чем ему того хотелось. Наверняка он был раздражен подобной необходимостью. Впрочем, сопоставить его тогдашние чувства с концепцией «блестящей изоляции» я не мог.
— Одним словом, — подвел итог Том, — Хоутон куда больше заинтересован в своих заводах и фабриках, чем в международных делах. Поэтому не думаю, что он как-то связан с «Лигой стюардов», если предположить, что она более-менее придерживается своих первоначальных взглядов.
— Он-то, может, и не связан, — возразил я, — зато один из Уилкинсов точно является членом «Лиги», а второй знаком с Хоутоном, так что…
— Вы сейчас пытаетесь пристроить вагоны к своему паровозу, — пожал плечами Том.
Я состроил гримасу, дав ему понять, что помню комментарий, который он как-то отпустил: мол, мы с ним оба пытаемся формировать составы в нужном нам порядке.
— Я могу разузнать насчет Хоутона, если вы считаете, что его фигура важна. Правда, сегодня не получится, — добавил он.
— Да, конечно. Шахта… Еще один вопрос, и я от вас отстану. Что вы можете сказать о предприятиях Хоутона?
Том потеребил прядь волос над ухом.
— Основное из них — фабрика металлообработки, основанная еще в начале века его дедом. Там производят все, начиная от кастрюль и сковородок до балок и мостовых конструкций. Продукция поставляется по всей Англии.
— Прибыльное дело, — заметил я.
— Еще какое!
— Ну что ж, тогда буду прощаться. — Я встал, хрустнув позвоночником, и застегнул пальто. — Да, насчет этого несчастья на шахте… Полагаете, газеты и в этом случае возложат вину на Братство?
— Никаких убедительных доказательств нет. Кто-то может запустить слух, однако шахтеры, с которыми я разговаривал, не подозревают диверсии. Да и динамита там не нашли. — Том печально покачал головой. — Похоже на несчастный случай. Так бывает…
— Если газеты начнут писать, что причиной взрыва мог стать динамит, можете ли вы заявить, что это далеко не факт? Что ирландцы совсем не обязательно причастны к катастрофе — во всяком случае, пока руководство шахты не будет знать виновного наверняка.