Охотник

— Он бы так и сделал, — продолжает она. — По твоему отцу я это видела — по тому, как он боялся: Кел еще в ту ночь чуть было не. В следующий раз или через один — точно.
Трей знает — так оно и есть. Все вокруг нее меняется, слоится так, что едва удержишь. Выскобленные прожилки столешницы кажутся чересчур резкими, ненастоящими.
— Кел — это твоя возможность, — говорит Шила. — Получить больше, чем вот это все. Не могла я допустить, чтобы он угодил в тюрьму. Без меня ты, если придется, справишься. — Голос у нее невозмутимый, будто она сообщает то, что обе они хорошо понимают. — Ну я и решила, что лучше сама все сделаю.
Трей говорит:
— Почему Рашборо? Почему не отца?
— Я за отца твоего замуж пошла. Обеты ему давала. А Рашборо мне никто.
— Надо тебе было отца моего убрать. Это он сюда Рашборо притащил.
Шила дергает головой, отметая сказанное.
— То грех был бы, — произносит она. — Я б и это сделала, если б надо было, но тут незачем. Рашборо годился. Может, устроила бы по-другому, знай я, что ты с этой херней вылезешь, насчет мужиков на горке. Не знаю.
Жуя, коротко осмысляет это и пожимает плечами.
— Поначалу меня одно останавливало, — продолжает она, — малышня. Тебя-то Кел забрал бы, окажись я в тюрьме, но всех вас — не, ему б не дали. Чтоб их в приют отдали, я б не допустила — и сестре твоей ломать жизнь, какую она в Дублине себе сделала, и сюда ее тащить, чтоб за ними смотреть. Тупик.
Трей думает о прошедших неделях: мать крошит картошку, гладит отцу рубахи, моет Аланне голову и все это время неотступно все это готовит. В доме все было нисколько не так, как Трей себе представляла.
— И тут, — говорит Шила, — пришла сюда Лена Дунн и сказала, что примет нас. Всех нас. Она последняя, от кого я б такого ожидала, но Лена всегда была верна слову своему. Если б меня за это загребли, она приняла бы малышей, пока я б за ними не вернулась.
Трей видит Кела рядом с собой за кухонным столом, когда она напропалую врала следователю. Мысль о Келе до того сильна, что на секунду Трей слышит его запах — стружки и воск. Говорит:
— И меня. Кел меня б не взял.
Шила говорит — без всякой резкости, но неколебимо:
— Он бы сделал то, что необходимо. Как и я. — Улыбается Трей через стол — лишь проблеском — и одобрительно кивает. — Но теперь все одно незачем. Не после того, что ты сказала Гарде. Они заберут твоего отца, если он сюда вернется. А если нет, двинут за ним.
Трей говорит:
— Они разберутся, что это ты. А не он.
— Как?
— Кел мне рассказывал. У них есть люди, которые ищут улики. Сопоставляют всякое.
Шила подбирает каплю повидла на тарелке, облизывает палец.
— Значит, заберут меня, — говорит она. — Я все равно так и думала.
Ум у Трей вновь приходит в движение, набирает обороты неуклонно и хладнокровно, будто бы неподвластно самой Трей, перекапывает все сказанное Келом. Если на теле Рашборо найдутся волосы Шилы или волокна с ее одежды, это можно будет объяснить — может, они были на Джонни. Заблудившиеся овцы затоптали ее следы.
Трей говорит:
— Как ты это сделала?
— Позвонила ему, — отвечает Шила, — и он пришел. Ему-то что. Он меня и не видел.
Кел говорил, что гарды проверят телефон Рашборо.
— Когда ты ему звонила? Со своего телефона?
Шила наблюдает за ней. Взгляд у нее странный — едва ли не удивленный; на секунду Трей кажется, что мать улыбается.
— В ту же ночь, когда все устроила, — говорит она. — Когда папаня твой уснул. С его телефона и звонила — а ну как тот-то не ответит на звонок с неизвестного номера. Сказала, что у меня есть деньги накопленные, не хотела я, дескать, отцу твоему говорить, а не то он бы все их у меня забрал. Но Рашборо пусть получит их, если уберется отсюда и заберет папаню твоего с собой.
Шила хрустит коркой, вспоминает.
— Он посмеялся надо мной, — продолжает она. — Сказал, твой папаня должен ему двадцать тыщ, я со своего пособия столько насобирала? Я ему сказала, что у меня пятнадцать, которые бабка моя оставила, и я их берегла тебе на колледж. Тут он смеяться перестал. Говорит, сойдет столько, оно стоит остальной пятерки, чтоб убраться из этой выгребной ямы, а дальше он уже с отцом твоим разберется так или иначе. Толковал по-другому, — добавляет она. — На меня пижонский выговор свой не тратил.
 
Трей:
— Где ты с ним встретилась?
— У ворот. Привела в сарай — сказала, там деньги спрятаны. Молоток у меня в кармане худи был. Сказала, деньги в ящике с инструментами, на полке, и когда он нагнулся, чтоб ящик тот достать, я его и ударила. В сарае все устроила на случай, если этот-то заорал бы или драться полез, но он вырубился запросто. Хоть и страшный козлина, от которого твой папаня в ужасе был, а не пискнул ни разу.
Если Рашборо не сопротивлялся, его крови на Шиле нету — нет и никаких фрагментов ее кожи у него под ногтями. Его труп где-то там, в руках у Нилона, не опасен.
— Я в сарае кухонный нож приготовила, — продолжает Шила. — Тот, острый, который у нас для мяса. Когда этот-то помер, я его втащила на тачку и вывезла на дорогу. — Разглядывает последний кусок корки от тоста, размышляет. — Чувство такое, будто кто-то за мной наблюдает. Я б решила, что это Малахи Дуайер или Шон Пол, может. Не сами же те овцы себя выпустили.
— Могла б в овраг его сбросить, — произносит Трей.
— И что толку тогда? Мне надо было, чтоб твой папаня знал, что Рашборо больше нет, чтоб убрался. Я б на пороге его бросила, да только не хотела, чтоб ты его увидела.
Шила собирает коркой остатки повидла с тарелки.
— На том и все, — говорит она. — Так я тебе воздала по справедливости, даже если раньше ни разу. А тут поступила так, чтоб тебе на пользу.
Трей:
— Ты в перчатках была?
Шила качает головой.
— Не заморочилась, — отвечает она.
Трей видит, как сарай полыхает уликами, словно болотный пожар: отпечатки пальцев на молотке, на тачке, на двери, на полках, в крови, в следах, натоптанных на полу. Тело Рашборо — ничто; опасность — она вот где.
— Одежда, в которой ты была, — говорит она. — Помнишь — которая?
Шила смотрит на Трей, взгляд странный, в нем набирает силу полуулыбка.
— Помню, — отвечает она.
— Она у тебя все еще где-то есть?
— Канешно. Выстирала. Оно надо было.
Трей видит, как материны знакомые линялые футболки и джинсы озаряются крошечными раскаленными следами — волосы Рашборо, волокна хлопка с рубашки, пятнышки крови, глубоко въевшиеся в ткань. Шила, приведя это все в движение, даже не пыталась убраться с дороги, просто замерла неподвижно и стала ждать, попадет в нее или промахнется. Усталость это или дух противоречия, залегающий глубже всего, что ей было известно, Трей разобрать не может.
— Доставай по-любому, — говорит она. — И обувь.
Шила отодвигает стул и встает. Улыбается Трей во весь рот, голова вскидывается, как у неукротимой гордой девчонки.
— Так, — произносит она. — Все как и говорила: сделаем то, что необходимо.
Солнце тонет. В полях свет все еще золотит траву, но здесь, у подножья горы, тень глубока, словно в сумерках. Жара теперь иная — не оголенное пламя с небес, а густой, насыщенный зной дня, сочащийся из земли. Люди стоят молча, ждут. Сонни и Кон плечом к плечу. Пи-Джей переминается с ноги на ногу, хрустит сухой стерней; Франси курит; Десси высвистывает было сквозь зубы рыхлую песенку, но бросает. Март опирается на лопату. У Франси под мышкой клюшка для хёрлинга, а Пи-Джей рассеянно помахивает ручкой кайла. Кел наблюдает за ними ненавязчиво, пытается прикинуть, что они метят или готовы совершить.
Шум Сенанова фургона из-за дальнего поворота дороги долетает до них едва-едва. Фургон останавливается на дороге рядом с другими машинами, Франси гасит окурок ногой. Джонни вылезает из машины и бредет по траве к ним, Сенан и Бобби следуют за ним, как стража.
Подойдя достаточно близко, Джонни переводит взгляд с лица на лицо и позволяет себе полусмешок.