Охотник

Ни черта не может быть, что Джонни не в курсе, чем Кел занимался.
— Не, — отвечает Кел. — Я был полицейским.
Джонни изумленно вскидывает брови.
— Вот молодец-то. Кишка при такой работе нехилая нужна.
— С такой работой можно выплачивать ипотеку, — произносит Кел.
— Полицейского будь здоров как ценно иметь под рукой — в таком-то захолустье, как тут. Уж конечно, если что срочное, идиётов этих из городка ждать будешь не час и не два, и это еще если они удосужатся зады свои от стульев оторвать ради чего угодно мельче убийства. Знавал я одного парнишку, было дело, имен не называем, так он дурного потина [3] перебрал и нацело слетел с катушек. По дороге домой заблудился, оказался на чужой ферме. Наорал там на хозяйку дома, пусть, дескать, расскажет, что сделала с его супружницей и их диваном. Все вокруг себя разгромил.
Кел свою роль играет, посмеивается. Дается проще, чем должно бы. Джонни байку травит хорошо, с видом человека, у которого в руке пинта, а впереди целый вечер в славной компании.
— В конце концов спрятался под столом. Грозил ей солонкой, орал, что если сама она или еще какой бес к нему подберется близко, он их всех солью засыплет до смерти. Она заперлась в сортире и давай звонить в Гарду [4]. В три часа ночи дело было. Когда они хоть кого-то заморочились прислать, перевалило за полдень. К тому времени парняга проспался в кухне на полу и умолял несчастную женщину простить его.
— И простила? — спрашивает Кел.
— Ай, да конечно. А то, она ж его знала с тех пор, как оба малявками были. А вот Гарду городскую не простила ни в жисть. Я б сказал, городок на седьмом небе от счастья, что вы тут теперь есть.
Ни черта не может быть и того, что Арднакелти на седьмом небе от счастья, что тут поселился легавый. Как и всякое место в глухомани, Арднакелти принципиально противится легавым, независимо от того, занимается ли кто-то чем-то таким, что легавому может быть интересно. Кела Арднакелти впускать готова, однако вопреки его бывшей работе, а не благодаря ей.
— По этой части я им без толку, — говорит Кел. — Я отошел от дел.
— Ай да ладно, — говорит Джонни, улыбаясь плутовски. — Хоть раз полицейский — всегда полицейский.
— Так говорят, да, — отзывается Кел. — Сам-то я полицейского не врубаю, пока мне за это не заплатят. Нанимаете?
Тут Джонни хохочет щедро. Кел на этот раз не подключается, и Джонни угомоняется и серьезнеет.
— Что ж, — говорит, — для меня это, видимо, хорошо. Как по мне, так пусть уж лучше Тереза развивает вкус к столярному делу, а не к полицейскому. Дурного про такую работу не скажу, я к ней со всяким почтением, однако ж и риски в ней есть — а то, кому я рассказываю? Не хотел бы я, чтоб она под ударом оказывалась.
Кел понимает, что с Джонни надо поласковей, но вразрез с таким намерением прет позыв всыпать этому кенту. Ясное дело, Кел такого делать не станет, но даже представляя это себе, получает некоторое удовлетворение. В Келе шесть футов четыре дюйма и телосложение соответствующее, а за два года ремонта этого дома и помощи на разных соседских фермах в форму он пришел лучшую, чем та, в какой был в свои двадцать, пусть даже какое-никакое брюшко отрастил. Джонни же — тощий недомерок, чей главный борцовский навык, по всей видимости, состоит в том, чтобы уговаривать других драться вместо него. Кел прикидывает: если разбежаться и под удачным углом приложить носком ботинка, этого мелкого говнюка можно отправить прямиком через грядку с помидорами.
— Постараюсь приглядеть, чтоб она себе палец не отпилила, — говорит. — Хотя гарантировать не могу.
— Ай, понимаю, — говорит Джонни, пригибая шею чуточку застенчиво. — Просто самую малость поберечь ее хочу, вот и все. Стараюсь, видать, загладить, что столько отсутствовал. У вас свои-то есть?
— Одна, — говорит Кел. — Взрослая. Живет в Штатах, но каждое Рождество приезжает в гости. — Обсуждать Алиссу с этим кентом его не тянет, но он хочет, чтобы Джонни знал: она с ним связь не рвала, ничего такого. Главное, что в этом разговоре Кел пытается донести, — безобидность.
 
— Приятное тут место, чтоб в гости наезжать, — говорит Джонни. — Большинству оно кажется чуток слишком тихим для жизни. Вам-то как?
— Не, — говорит Кел. — Мне любая тишь да гладь годится.
Из-за Келова выгона доносится оклик. К ним, опираясь на свою клюку, ковыляет Март Лавин. Март мелкий, жилистый и щербатый, в пуху седых волос. Когда Кел прибыл, ему было шестьдесят, и с тех пор он ни на день не состарился. Кел подозревает, что Март из тех мужиков, какие выглядят на шестьдесят в свои сорок и будут выглядеть на те же шестьдесят и в восемьдесят. Драч бросается обнюхаться с Коджаком, Мартовой черно-белой овчаркой.
— Батюшки святы, — прищуриваясь, говорит Джонни. — Уж не Март ли это Лавин?
— Похоже на то, — говорит Кел. Поначалу Март захаживал к Келу всякий раз, как становилось скучно, однако последнее время так часто не появляется. Кел знает, чтó его привело сегодня, когда ему глистов у ягнят гонять надо. Увидал Джонни Редди и все побросал.
— Что ж не учел-то я, что он все еще тут, — с удовольствием произносит Джонни. — Этого старого беса и «шерманом» не задавишь. — Машет, Март ему отвечает тем же.
Март где-то разжился новой шапкой. Его любимый летний головной убор — панамка-ведро хаки-оранжевой камуфляжной расцветки — несколько недель назад исчез в пабе. Подозрения Марта пали на Сенана Магуайра, тот громче всех высказывался насчет того, что панамка эта похожа на гниющую тыкву, позорит всю деревню и дорога ей прямиком в костер. Март списывал это на зависть. Верит железно, что Сенан поддался искушению, украл панамку и втихаря шастает в ней по своей ферме. С тех пор споры в пабе непрестанны и горячи, по временам близки к рукоприкладству, а потому Кел надеется, что новая шляпа немножко разрядит обстановку. Это широкополая соломенная штуковина, которая, на глаз Кела, должна иметь прорези для ослиных ушей.
— Ох ты боже всемогущий, — говорит Март, подойдя поближе. — Вы гляньте, кого дивные на крыльце оставили.
— Март Лавин, — произносит Джонни, расплываясь в широкой улыбке и протягивая руку. — Собственной персоной. Как оно твое все?
— Лепо, как лягушьи патлы, — отвечает Мартин, пожимая Джонни руку. — Сам тоже хоть куда смотришься, но ты и всегда-то был франт. Мы все стыд и срам по сравненью.
— Ай брось. С этим пасхальным капором мне не тягаться.
— Эта хрень — для отвода глаз, — уведомляет его Мартин. — Сенан Магуайр стырил у меня мою старую. Пусть теперь думает, будто я ее из головы выбросил, и утратит бдительность. За ним глаз да глаз нужен. Это сколько ж тебя в этот раз не было?
— Чересчур долго, чувак, — отвечает Джонни, качая головой. — Чересчур. Четыре года, считай.
— Слыхал, ты на ту сторону плавал, — говорит Март. — Что же, бриты тебя там не ценили как следует?
Джонни смеется.
— Ай, они-то ценили, все путем. Лондон классный, чувак, славнейший город на свете. Там за полдня повидаешь больше, чем тут за всю свою жизнь. Ты б сам коротенечко смотался туда как-нибудь.
— Я бы да, канеш, — соглашается Март. — Овцы сами за собой, ясное дело, присмотрят. Что ж привело такого столичного парнишку из славнейшего города на белом свете в такую задницу невесть где?
Джонни вздыхает.
— Эти края, чувак, — отвечает он, обаятельно отклоняя голову назад, чтоб глянуть по-над полями на долгий бурый горб гор. — Лучше места не найдешь. Как бы ни был славен большой город, рано или поздно возникает в человеке лютая тяга к дому.
— Так в песнях поется, — соглашается Март.
Кел знает, что Март почти всю свою жизнь на дух не выносит Джонни Редди, и тем не менее наблюдает за ним с живым интересом. Мартов личный бес — скука. Согласно пространным объяснениям Келу, Март считает скуку величайшей для фермера опасностью, куда большей, чем трактора и жижесборники. От скуки ум у человека делается беспокойным, и тогда человек берется лечить себя от беспокойства, вытворяя всякую дурацкую херню. Что б там Март ни думал о Джонни Редди, его возвращение, вполне вероятно, скуку облегчит.