Охотник

Когда Трей с Банджо отправляются к Лене, на часах уже десять и длинный летний вечер истек. На просторах тьмы вьются мотыльки и летучие мыши; Трей проходит между полями и слышит, как, устраиваясь спать, неспешно возятся коровы. В воздухе по-прежнему дневной жар — поднимается от земли. Небо ясно и полно звезд: завтра опять жаркий день.
Трей перебирает в голове всякое, что помнит об отце. Мыслей о нем с тех пор, как уехал, на него она особо не тратила, а потому отыскать то, о чем вспомнить, удается не сразу. Ему нравилось отвлекать мамку, хватать ее, когда она чистила плиту, и танцевать с ней по кухне. Бывало, когда примет на грудь и что-то пойдет не так, поколачивал их. А бывало, играл с ними, будто сам малой. Они с Бренданом — старшим братом Трей — брали младшеньких на спины, как ковбоев, и гоняли Трей с Мэв по двору, пытались словить. Ему нравилось им всякое обещать и смотреть, как озаряются у них лица, если сказать, что отвезет их в цирк в Голуэй или купит игрушечную машинку, которая умеет забираться на стенки. Обещания свои он, похоже, не стремился выполнять — более того, всегда вроде как удивлялся и обижался, если его спрашивали. Через сколько-то Трей играть в ковбоев бросила.
Дом у Лены светится — три маленьких чистых прямоугольника желтизны среди громадных черных полей. Ее собаки Нелли и Дейзи докладывают хозяйке, что идут Трей с Банджо, — не успевают они оказаться у калитки, Лена отворяет дверь и ждет их, стоя в свете. При виде Лены мышцы у Трей слегка расслабляются. Лена высокая и крепко сбитая, фигуристая, скулы широкие, широкий и рот, тяжелые светлые волосы и очень синие глаза. Все в ней веско, ничто не половинчато. Кел такой же: выше всех мужчин, кого Трей знает, грудь широченная, густая каштановая шевелюра и густая каштановая борода, руки — лопаты. Сама Трей вся заточена под верткость и неприметность, и ей это по нраву, зато крепость Кела с Леной ей глубоко приятна.
— Спасибо, что пустила, — говорит Трей с порога, вручая Лене пакет-струну, набитый мясом. — Кролик.
— Большое тебе спасибо, — говорит Лена. Ее собаки вьются между Трей, Банджо и пакетом. Лена прикрывает им ладонью носы, отводит подальше от мяса. — Сама добыла?
— Ну, — отвечает Трей, заходя вслед за Леной в дом. У Кела есть охотничье ружье и кроличий выводок на участке. Кролик — его затея: Кел считает, что для приличия нужно принести хозяйке гостинец. Трей одобряет. Оставаться в долгу — даже перед Леной — ей неприятно.
— Свежий, вечерний. Надо, чтоб в холодильнике денек полежал, не то жесткий будет. А потом можно и в морозилку.
— Может, завтра съем. Давно крольчатины у меня не было. Как вы с Келом его жарите?
— В чесноке и всяком таком. И потом с помидорами и перцами.
— А, — отзывается Лена. — Помидоров у меня нету. Надо бы взять у Норин, но тогда она полезет спрашивать, что я собираюсь готовить, где взяла кролика да что ты у меня тут делаешь. Даже если ничего не сказать, сама на мне унюхает. — Норин, Ленина сестра, заправляет деревенской лавкой — а заодно и всей остальной деревней.
— Может, уже знает, — говорит Трей. — Про отца моего.
— С нее станется, — говорит Лена. — Но фору ей давать незачем. Пускай сама потрудится. — Она убирает кролика в холодильник.
Стелют Трей в свободной комнате, она большая, выкрашена в белый, в ней много воздуха. Кровать широкая и крепкая, с шишаками на стойках — ей, по прикидкам Трей, лет семьдесят-восемьдесят, из видавшего виды дуба. Лена сдергивает с нее и складывает лоскутное покрывало.
— Это тебе в такую жару не понадобится.
— Кто еще тут бывает? — спрашивает Трей.
— Последнее время никого. Мы с Шоном принимали, бывало, по выходным друзей из Дублина. Как Шон помер, я сколько-то не имела желания никого видеть. Так и растеряла всю привычку. — Лена бросает покрывало в сундук у изножья кровати. — Твой отец заглядывал сегодня после обеда.
— Сказала ему, что я приду? — в упор спрашивает Трей.
— Не говорила. Но мамке твоей написала.
— А она чего?
 
— «Шикарно». — Лена берет простыню со стопки на стуле, растряхивает ее. — Эти у меня повисели на веревке немножко, должно быть, более-менее проветрились. Сама что думаешь про отцово возвращение?
Трей пожимает плечами. Лена плещет простыней, Трей ловит два уголка, натягивает на матрас.
— Мамка могла б послать его нахер, — отвечает.
— Имела бы полное право, — соглашается Лена. — Но не особо-то он ей такую возможность дал все ж. Небось заявился на порог с широченной улыбкой и поцелуем и зарулил в дом по-быстрому, пока она не опомнилась. А когда собралась с мыслями, уже поздно было.
Трей осмысляет сказанное. Похоже на правду.
— Может, завтра, — говорит.
— Может, — соглашается Лена. — А может, и нет. Женитьба — дело чуднóе.
— Жениться никогда не буду, — говорит Трей. До самого мозга костей засело в ней недоверие к браку и чему угодно похожему. Она знает, что Лена иногда остается на ночь у Кела, но у Лены есть и свой дом, куда она может уйти когда вздумается, где право слова и право входа только за Леной. Трей считает, что только такой расклад и имеет смысл.
Лена дергает плечами, натягивая потуже угол простыни.
— Найдутся такие, кто тебе сказал бы, что еще передумаешь. Кто его знает. Некоторым женитьба годится — хотя бы на время. Но не всем.
Трей вдруг спрашивает:
— Ты замуж за Кела пойдешь?
— Нет, — отвечает Лена. — Замужем мне, в общем, нравилось, но с меня хватит. Нравится как есть.
Трей кивает. От такого ей облегчение. Вопрос этот крутился у нее в голове уже какое-то время. Она одобряет то, что Кел с Леной вместе, — заведи кто-то из них себе кого-то, возникли бы сложности, — но Трей нравится так, как у них вышло, то есть что живут они порознь.
— Предложения мне, между прочим, поступали, — добавляет Лена, набрасывая верхнюю простыню поверх натянутой. — Бобби Фини заходил пару лет назад, весь опрысканный своим лучшим воскресным, с букетом гвоздик, — объяснить, чем он будет хорош как второй муж.
Трескучий смешок вырывается у Трей, не успевает она осознать его на подходе.
— Вот не надо только, — укоризненно говорит Лена, — он вусмерть серьезный был. Все обдумал. Сказал, от меня прок будет с овцами, поскольку умею со скотиной обращаться, а он рукастый в смысле чинить то-се, мне поэтому не придется беспокоиться, что предохранитель сгорит или где там ручка от двери отвалится. Поскольку для детишек я старовата, ждать, что он отцом станет, незачем, да и сам он не цыпленочек, а потому без конца лезть ко мне не будет. По вечерам в основном в пабе сидит или в горах НЛО ловит, под ногами путаться не станет. Беспокоит его только, что маманя меня не одобряет, но он уверен, что в конце концов образумится, особенно если я рисовый пудинг умею. Судя по всему, миссис Фини ради рисового пудинга на муки смертные готова.
Трей все лыбится.
— А ты ему что?
— Бобби годный, — отвечает Лена. — Ужасный идиёт, но это я против него не держу, он такой с пеленок. Я ему сказала, что доводов хороших у него много, но я уже слишком привыкла к своим прихватам и меняться мне поздно. Дала ему банку своего ежевичного повидла для мамани, чтоб в рисовый пудинг добавляла, да и отправила восвояси. На мой глаз, повидло его осчастливило сильнее, чем я б сама смогла. — Бросает Трей наволочку. — Можешь Банджо сюда пустить, если хочешь.
— Он на постель влезет.
— Я не против. Лишь бы не обмочил.
Трей спрашивает:
— На сколько мне тут можно остаться?
Лена глядит на Трей.
— Завтра сходи домой, — говорит она. — Глянешь, что к чему, — денек-другой-третий. А дальше разберемся по ходу дела.
Трей не утруждается спорить. Лену уламывать трудно.
— А потом можно я приду?
— Возможно — если захочешь. Поживем — увидим.
— Я ее воском натру, — говорит Трей, кивая на кровать. — Надо освежить.
Лена улыбается.
— Не повредит, это точно, — говорит. — Давай поспи-ка чуток. Сейчас дам тебе футболку.