Пятнадцать ножевых. Том 5 (СИ)

Прапор продолжал выкладывать положенное мне вещевое довольствие, а я автоматически сгребал его и пихал в вещмешок. И только когда я попытался воткнуть туда бушлат, остановил меня, помог разобраться. И даже показал как правильно застегивать броник.
* * *
После вещевого довольствия какое самое главное? Естественно, денежное. Потому что военнослужащему деньги нужны. Зубную пасту приобрести. Или сигареты, если курит. Даже рядовому семь рублей положены. А лейтенанту — и вовсе сумасшедшие деньги. Поэтому, приодевшись кое-как с помощью прапора с вещевого склада, дабы не пугать народ гражданской одеждой, я поперся в финчасть. Форма была непривычная: панама вместо фуражки, ботинки эти, хотя и полегче керзачей, но ноги в них всё равно сразу начали потеть. И полевая форма, после солдатского хэбэ в прошлой жизни, непривычно чувствовалась.
У финансистов царила тоска и скука, как и в любой бухгалтерии. Какой-то унылый мужик втолковывал сидевшему перед ним старлею в такой же необмятой форме, как и у меня, что произошла ошибка, и на него оформили аттестат, дописав лишнюю букву в фамилию, из-за чего тот вместо Иваненко стал Иваненковым. Писаря накажут, но документы ушли, теперь надо писать в Москву, всё исправлять. Но все положенные выплаты будут произведены, хоть и с незначительной отсрочкой. И я мысленно поставил в голове галочку следить за точностью записей, а то мои документы могут случайно замылить и исправлять до торжества перестройки и гласности.
Занимавшийся мной столь же безэмоциональный тип пробубнил про оклад в сто двадцать рублей, удвоение, доплаты за должность и выслугу. Ага, я буду служить два года ради прибавки в десять процентов. А можно я свои заплачу за всё время и поеду назад? Билет тоже готов приобрести на личные средства.
А местный финансовый специалист продолжал вещать про чеки «Внешпосылторга», сто восемьдесят в месяц для меня, которые положено было отоваривать только в местном «Военторге» или в магазинах «Березка», когда я дембельнусь.
— Не когда, а если, — зачем-то ляпнул я.
— Вы, товарищ лейтенант, панические настроения здесь не сейте, — раздался голос у меня за спиной.
Я повернул голову и увидел подтянутого старлея в отутюженной форме с медалью «За боевые заслуги». Поверх правой брови длинный шрам, глаза голубые, облик “арийский”. Характер поди “нордический, твердый” . Моргнул, посмотрел еще раз. Странно, у него батарейка села, что ли? Во лбу же должна гореть яркими красными буквами надпись «Особый отдел». Вот же принесло на мою голову. И я тоже хорош, нашел где шутки отпускать. Петросян, блин.
— Виноват, исправлюсь, — включил я дурака. Универсальный ответ начальству, проверено на очень большой выборке в течение длительного периода наблюдений. И здесь вроде сработало, продолжения выволочки не последовало.
Я начал выяснять у счетовода, можно ли оформить перевод части денежного содержания невесте, но меня обломили. Только официальным родственникам. И я отписал половину матери в Орел — её я попрошу пересылать часть средств Ане в Москву. Мне здесь деньги вообще не очень нужны. Разве что на мыльно-рыльные принадлежности. В итоге мы закончили почти быстро, я еще раз проверил, не стал ли я Панковым или Паниным, получил расчетную книжку и встал, засовывая ее в нагрудный карман.
— Со мной, товарищ лейтенант, — произнес тот же противный голос, который до этого рассказывал о правильном боевом духе. Особист, блин. Чтоб ты обосрался, когда воды не будет!
Впрочем,мимо этих деятелей ни один вновь прибывший не проходит. Кому короткая формальная беседа, а кому — и длительная проверка. Понятно — здесь вам не там, люди с оружием и слабой отчетностью по боеприпасам, граждане иностранных государств, с которыми возможен контакт, и прочее, до чего может дойти фантазия, направленная на бдительность.
Чекист завел меня в кабинет, уселся на свой довольно скромный стул, кивнул мне на такой же. Я посмотрел по сторонам: ничего примечательного, портрет самого знаменитого в нашей стране поляка, стеллаж с какими-то папками, сейф в углу. Даже кактуса на окне нет.
 
— Меня зовут Карамышев Анатолий Николаевич, я старший лейтенант особого отдела, — представился хлыщ.
Молодой. Сколько ему? Лет двадцать пять? Вряд ли сильно больше. Медальку уже заслужил. Самую мелкую, но надо же с чего-то начинать. Читал, что во время Великой Отечественной ее презрительно называли «За бытовые услуги», потому что награждали всяких писарей и военно-полевых жен. Но времена меняются.
Особист ознакомился с моими бумагами, потом начал задавать стандартные вопросы — когда родился, где крестился, учился, вступил в комсомол и прочую лабуду.
Писал он мои ответы явно скучая. А почерк красивый, прямо хоть в пример ставь. Я вспомнил, что какой-то отечественный император не мог читать печатный текст и у него был целый штат писарей, которые переписывали для государя художественную литературу от руки. Наверное, Карамышев мог бы в этой конторе карьеру сделать.
Смог его удивить ответом на вопрос, бывал ли я за границей. Он уже даже почти коснулся кончиком дешевой тридцатипятикопеечной ручки к листу, собираясь написать привычное «нет», когда прозвучало моё «Как же, случалось».
* мегобари — друг по-грузински
  
Глава 2
 
— Ну-ка! Давайте подробности, — особист заинтересовался, даже отложил ручку.
— За последний год — Вена, Австрийская республика, участие в международной конференции, Цюрих, Швейцария, тоже конференция, содокладчик. Последний раз — Франкфурт-на-Майне, ФРГ, получал премию имени Коха…
— Это за что же? — в голосе старлея прорезалась какая-то обида, что ли. Очень уж он встрепенулся, услышав про премию.
— Исследования о связи бактерии хеликобактер пилори с язвенной болезнью желудка и разработку новых методов лечения заболевания.
— Ты? — он внезапно перешел на хамовитое обращение, хотя до этого держался подчеркнуто вежливо. — Студент шестого курса?
— Так я не один, у меня соавтор есть, доктор наук…
Карамышев слушал и мрачнел прямо на глазах.
— Лауреат, готовишься к кандидатской?
— Так точно.
— А готовиться надо к рейдам! Кишки у солдатиков собирать с земли, понял! — внезапно старший лейтенант перешел на крик. Я аж вздрогнул, но сумел совладать с собой, лишь спросил:
— Зачем кричать?
— Затем, чтобы ты, Панов, задумался о жизни своей. Повспоминай. Может придет, что на ум. Поймешь, почему здесь оказался, а не в Цюрихе, — Карамышев последнюю фразу вроде как с намеком произнес, типа знает больше чем сказал.
… и мстя будет моя страшна. Значит, все-таки Щелоков. Или Андропов? Очень плохо. Жизни мне Карамышев не даст, его задача меня тут похоронить. Что же ему за это пообещали? Даже интересно стало.
— Свободен. Шагом марш в расположение медроты.
Я взвалил на себя вещмешок, вышел на свежий воздух. Ну как свежий — раскаленный. А у особиста то не палатка — щитовой домик. И кондей стоит. Огромный, гудящий. Хорошо живет на свете Карамышев. А вот мне как теперь жить?
Чем хороша армия, так это тем, что особо размышлять о жизни тут времени нет. Ать, два правой. Утреннее построение, вечернее, прием пищи. Меня словно песчинку продолжало крутить в вихре военной бюрократии. Сначала в оружейку, получить ПМ и автомат Калашникова, укороченный. Потом тут же сдать укорот в запирающуюся пирамиду в жилой палатке. Где мне выделили спальное место, тумбочку. Отдельное построение медроты. Капитан Шота Шалвович Георгадзе представляет меня личному составу, определяет в сортировочно-перевязочный взвод. Под начало старшего лейтенанта Копца, Ильи Антоновича. Уроженца… черт, города Орла! Вот свезло так свезло.
Копец был похож на принца Гамлета. В смысле, тучен и одышлив. Он сразу тащит меня в свою персональную палатку. Как же! Земеля приехал. Тут я, конечно, струхнул побольше, чем с особистом. Орловец расколет меня на раз-два-три. Я и был-то в городе пару раз, знаю его плохо, а уж всякие реалии типа кто в какую школу ходил и какой район с кем дрался — вообще темный лес. Но Копец очень любил поговорить сам. Узнав, что последние шесть лет я обитал в Москве, перевел разговор на себя любимого. Как ему тут плохо, как он за полгода потерял двадцать кило, дважды болел разными болячками. Илья заваривает нам зеленого чая — «лучше всего на такой жаре» — выкладывает на стол нехитрую армейскую снедь. Чем Родина солдата кормит? Вся та же тушенка, консервированный перец, подсохший хлеб, само собой, фляга с местным фруктовым самогоном — шаропом. Как объяснил хозяин, бывает напиток двух видов — просто забродившие плоды, это пойло больше двадцати пяти градусов не бывает, и наш вариант — чистый как слеза, градусов пятьдесят.