Викинг. Бог возмездия

– Только крабам наплевать на ветер и дождь, а глупец превратится в кучу обглоданных костей, которую найдут на рассвете рядом с китом.
– Значит, мы отправимся туда утром, – заявил ярл Отригг, протягивая рог рабу, державшему большой кувшин.
– Ха! – рявкнул один из мужчин в свой эль. – Он хочет сказать, что пошлет туда кого-нибудь другого, чтобы тот промок, как задница выдры, и с его проклятых костей сошла кожа.
  
– Осторожней, Брам, – предупредил его сосед, кивнув в сторону ярла, сидевшего на помосте у гобелена, который трепал ветер, пробивавшийся внутрь сквозь щели в стене. Однако, несмотря на шум в зале, ярл услышал слова Брама. Впрочем, тот плевал на это с высокой башни, что он и сделал, не вставая с места.
– Ты хочешь что-то сказать мне, Медведь? – спросил ярл, и тишина накрыла пирующих, точно густой мех, так что стал слышен вой ветра в ночи за стенами, подобный стонам несчастных в аду.
Брам даже головы не поднял, сделал большой глоток эля и провел рукой по губам и густой бороде.
– Мне интересно, не твой ли болтающийся язык поднимает тут ветер, – сказал он, щелкнув пальцами левой руки, – потому что он продолжает дуть, но столь же пуст, как мой рог. – Он перевернул рог и протянул рабу, чтобы тот наполнил его.
Раб посмотрел на ярла, но сделал шаг вперед и дрожащими руками наполнил кубок Брама.
Лучший воин Отригга, поклявшийся сражаться за него, встал напротив скамьи, где сидел Брам, и его лицо потемнело, точно гранитная скала, вздымавшаяся над покрытым пеной берегом.
– Сядь, Брак, – сказал Брам, небрежно махнув рукой, – я с тобой не ссорился.
Брак, боец с превосходной репутацией, в последние годы стал тучным, и теперь чаще покорял тарелки с мясом кабана и лося, чем сражался; сейчас он стоял, точно выброшенный на берег кит, не зная, что делать дальше. Посмотрел на своего господина, чье испещренное пятнами дряблое лицо внезапно прояснилось, словно солнце, выглянувшее из-за тучи, и тот кивнул, указывая на тарелку, стоявшую перед его первым бойцом.
– Садись, Брак, – сказал ярл Отригг, удерживая на лице улыбку, которая так и норовила его покинуть, – Брам не имел в виду ничего оскорбительного.
Сидевшая рядом с ним Холлвейг, его жена, что-то прошипела, и ее лицо было подобно ревевшей за стенами буре, но Отригг не обратил на нее ни малейшего внимания.
– Эль не раз заставлял наши языки совершать ошибки, но наутро мы просыпались и жалели о сказанном.
Брак с очевидным облегчением кивнул своему ярлу, сел и принялся обгладывать кость.
Брам пожал плечами. В зале снова зашумели, вновь рекой полился эль, заблестел жир на пальцах и бородах, а пламя в очаге и светильниках разгорелось ярче, словно бросая вызов ревевшей за стенами буре. Однако Брам уже не мог остановиться – как дождь и ветер, продолжавшие яриться снаружи.
– В этом зале полно овец и козлов, – не слишком громко заговорил он, но его скрипучий голос наполнил зал, точно звук железного напильника поперек волокон. Люди смолкли и вновь обратили на него взгляды. – Я видел больше твердости у угря, чем здесь. Когда мы в последний раз отправлялись в набег? – спросил Брам, прожигая горящими, словно угли, глазами тех, кто сидел рядом. – Когда ты собирал отряд? – Теперь он обращался к ярлу Отриггу, чье лицо стало мертвенно-бледным. – Днища твоих кораблей проедают черви, и они гниют у причалов. Твои воины становятся толстыми и мягкими, как сиськи Фригг, и там, где я когда-то слышал песнь меча, до меня доносится только пустая болтовня, достойная старух, сидящих у прялки.
Тут Брак снова встал и принялся вытирать жирные пальцы о рубаху, но, когда он посмотрел на Отригга, ярл отвернулся и не предложил ему сесть.
– Дерзкий негодяй! – резко сказала Холлвейг, глядя на мужа и призывая его немедленно что-то сделать.
– Тебе лучше придержать язык, Медведь, иначе я позабочусь, чтобы его вырвали с корнем! – брызгая слюной, прорычал Отригг, и его глаза вылезли из орбит, словно вареные яйца чайки. – Ты оскорбляешь меня в моем медовом зале? Ты утопил разум в моем эле, груда свиного дерьма. Пьяница!
– Лучше быть пьяницей, чем храфнасуелтиром, – заявил Брам, что вызвало гул, наполнивший зал, словно грохот грома на крыше мира, едва ли можно было оскорбить мужчину сильнее, чем назвать его тем, кто заставляет воронов голодать. Трусом.
– Ты забыл о своей клятве, Брам! – проревел Брак, наклоняясь над залитым элем столом и положив жирные пальцы на рукоять меча.
– Это ты забыл, что клятва не связывает меня с ярлом Отриггом, – ответил Брам.
– Я не забыл, – сказал ярл.
«А иначе и быть не могло», – подумал Медведь, вспомнив тот день, три года назад, когда он пришел в Стенвик, чтобы предложить ярлу свой меч.
– Я пью твой эль и ем мясо за то, что рычу на твоих врагов, – произнес Брам, – но у тебя нет врагов, потому что другие ярлы забыли о твоем существовании. Для них ты не более чем нарыв на заднице твоей жены.
Брам знал, что зашел слишком далеко, понимал, что ярл Отригг не заслужил подобных оскорблений в присутствии его людей, даже если он больше не имел права быть хозяином зала и зваться ярлом. Но Медведь дошел до предела и считал, что давно пора вырвать якорь из водорослей и ила, где он оставался слишком долго.
– Я пью твой эль и ем мясо, но я все еще голоден, – продолжал Брам, залпом проглотив эль и со стуком поставив кубок на стол. – Я воин, а воину необходимы серебро и слава. Здесь, с тобой, мои клинки заржавеют, и я смогу снискать лишь бесчестье.
Сидевшие рядом с ним мужчины и женщины вскакивали со скамей и разбегались, словно Брам стал центром яростного пожара. Они понимали, что сейчас произойдет.
Старый и достойный воин по имени Эсберн, чьи лучшие дни давно остались в прошлом и чья борода и косы стали белыми, как снег, направил на Брама костлявый палец.
– Ты оскорбляешь всех нас. И обесчестил собственное имя, – сказал он.
Брам был слишком пьян, чтобы почувствовать боль от такого легкого укола.
– Я уже давно опорочил собственное имя, оставаясь здесь, старик, – сказал он. – Возвращайся домой, чтобы умереть на соломе, если только ты не хочешь использовать последний шанс, чтобы воссесть в чертогах Всеотца!
Эсберн оскалил зубы, его рука потянулась к скрамасаксу, и на мгновение всем показалось, что старик и в самом деле решил закончить свои дни с оружием в руках, как истинный клинок севера, но могучая ладонь оттолкнула его в сторону.
– С дороги, седой, – прорычал Брак, обходя длинную скамью, чтобы добраться до Брама, который впервые за долгое время почувствовал, как кровь закипела в его жилах.
Меч Брака с легким шелестом покинул ножны, и на мгновение Брам испытал уважение к воину ярла Отригга, который продолжал исполнять свой долг, прекрасно понимая, что не может рассчитывать на победу.
Брам увернулся от первого отчаянного удара; меч противника рассек дымный туман над его головой и застрял в потолочной балке, как топор в стволе дуба. Брак выругался, и Брам ударил его кулаком в живот, а когда первый боец ярла согнулся, схватил за косу и дернул назад. Брак отчаянно замахал руками, и Брам ударил его кулаком в открывшееся горло. Хрипящий противник рухнул на пол, отчаянно дергая ногами, мучительно и безнадежно пытаясь сделать вдох.
– Вставай, жирный болван! – крикнул Отригг, когда остальные его вассалы, обнажив мечи, бросились к Браму.
Первый решил, что он Беовульф, отсекающий руку Гренделю, и нанес удар такой страшной силы, что разрубил бы Брама надвое, если б умудрился его достать.
– Присядь, Анлаф, – сказал Брам и нанес удар кулаком ему в лицо.
  
Раздался хруст ломающихся костей, и во все стороны полетели брызги крови. Анлаф рухнул как подкошенный, а Брам вырвал копье из рук следующего своего противника, сломал древко о бедро и ударил его двумя половинками одновременно по голове; тот прикрыл ее руками и поспешно отступил.
– Мелкая скотинка! – взревел Брам, когда очередной противник упал у стены и сжался в комок, как еж перед рычащим псом.