Опавшие листья

– Есть еще одна вещь, – призналась Регина, уставив снова глаза в землю. – Может быть, в Лондоне вы увидите…
– Девушку?
– Да.
– Это мало вероятно. Скажите, что я должен повидать ее, тогда что?
На щеках Регины выступил румянец.
– Если вы увидите ее, – сказала она, – то прошу, умоляю вас, не говорите при ней обо мне. Я умру со стыда, если она сама из жалости будет просить его не покидать меня. Обещайте, что вы не упомянете обо мне, что не скажете о нашем разговоре. Дайте мне честное слово.
Руфус дал слово, не обнаружив ни малейшей нерешительности, не высказав никакого возражения. Когда они пожимали друг другу руки, приблизившись к карете, он на минуту удержал ее руку.
– Извините меня, пожалуйста, мисс, если я задам вам один вопрос, – сказал он так тихо, что никто, кроме нее, не мог слышать его. – Вы действительно любите Амелиуса?
– Меня удивляет, что вы в том сомневаетесь, – отвечала она. – Я страстно люблю его.
Руфус молча усадил ее в карету. «Страстно любит его, – думал он, продолжая прогулку. – Это страсть не преходящая, постоянная».
  
Глава XLI
 
На следующий день рано утром Руфус звонил у ворот коттеджа.
– Как поживали все это время, господин француз? Что поделывает Амелиус?
Тоф, стоя у ворот, отвечал с величайшим почтением, но не показывал ни малейшего желания впустить посетителя.
– На Амелиуса находят иногда припадки лености, – продолжал Руфус, – пари держу, что он еще в постели.
– Мой господин встал и оделся час тому назад, сэр, он уже ушел из дома.
– Вот как! Хорошо, так я подожду, когда он вернется. – Он отстранил Тофа и вошел в коттедж. – Ваши иностранные церемонии совершенно излишни со мной, – сказал он, когда Тоф хотел остановить его в зале. – Я дикий американец, был в дороге всю ночь, устал. Я отдам вам некоторые приказания: принесите мне виски, горькой настойки, лимон и льда в библиотеку. – Тоф сделал последнюю отчаянную попытку не допустить посетителя до дверей.
– Тысячу извинений, сэр, я должен почтительнейше просить вас подождать…
Прежде чем он успел объясниться, Руфус отстранил его с дороги.
– Что так волнует этого почтенного старика? – подумал он. – Или он полагает, что я не знаю, куда иду? – Он отворил дверь библиотеки и очутился лицом к лицу с Салли.
Она встала со стула, услышав голоса, и не знала, уйти ей из комнаты или нет. Они пристально смотрели друг на друга в безмолвном смущении. Впервые Руфус был так поражен, что прибегнул к обычным приветствиям, чтобы собраться с мыслями.
– Как поживаете, мисс? Очень приятно возобновить знакомство. Гром и молния!.. Это не то, я совсем потерял голову. Будьте так любезны, молодая женщина, забудьте, что я сказал. Если бы какой-нибудь смертный сказал мне, что я найду вас здесь, я заявил бы, что это ложь, а лгуном оказался бы я сам. Это заставляет человека дурно себя чувствовать, могу сказать. Нет, не убегайте, пожалуйста, в другую комнату, это не исправит дела. Сядьте опять. Так как я здесь, то хочу нечто сказать вам. Но я должен прежде поговорить с мистером французом. Выслушайте, старый сэр, если мне понадобится, чтоб свидетель стоял в дверях, то я позвоню. В настоящую минуту я могу обойтись без вас. Bon shewer, как мы говорим в вашей стране.
И он захлопнул дверь под носом Тофа.
– Я протестую, сэр, против насилий, недостойных джентльмена, – закричал Тоф, пытаясь снова отворить дверь.
– Гневайтесь в кухне сколько вам угодно, – отвечал Руфус, удерживая дверь, – мне здесь вовсе не нужен шум. Если вы знаете, где находится ваш господин, то сходите за ним, и чем скорее, тем лучше.
Он вернулся к Салли и несколько минут рассматривал ее в молчании. Она боялась взглянуть на него, глаза ее были устремлены на книгу, которую она читала, когда он вошел.
– Вы как будто давно уже поселились здесь, – заметил Руфус. – Оставьте книгу пока, вы можете приняться за чтение после того, как мы переговорим с вами.
Он протянул свою длинную руку, взял у нее книгу и положил подле себя на столе. Салли опять промолчала. Он раскрыл книгу и увидел Новый Завет.
 
– Это мой урок, сэр, я должна выучить до отметки карандашом к приходу Амелиуса. – Она дала это объяснение, дрожа от страха. Вопреки своей воле Руфус стал смотреть на нее менее сурово.
– Так вы зовете его «Амелиус», – сказал он. – Я нахожу это дурным признаком. А давно ли, скажите, пожалуйста, разыгрывает он роль школьного учителя ради вашей милости? Вы не понимаете? Прекрасно, вы не первая жительница Великобритании, не понимающая английского языка. Я объяснюсь толковее. Когда я в последний раз видел Амелиуса, вы учили свои уроки в приюте. Какой дурной ветер принес вас сюда, мисс? Амелиус приезжал за вами, или вы пришли сюда по собственному желанию, не дожидаясь приглашения? – Он говорил отрывисто, но не сердито.
Печальное хорошенькое личико Салли молило о пощаде и, как он сознавал с полным презрением к самому себе, молило не напрасно. – Если я предположу, что вы бежали из приюта, предположение мое будет справедливо? – заключил он.
Она отвечала с полной откровенностью:
– Не осуждайте Амелиуса, я убежала оттуда, я не могла жить без него.
– Вы так молоды, что не знаете, как вы можете жить, пока не изведали этого на опыте. А как поступили при этом в приюте? Послали они за вами, чтоб вернуть вас туда?
– Они не взяли бы меня назад, они прислали только мои вещи.
– А, таковы там правила. Теперь я начинаю понимать, чем все это должно было кончиться. Амелиус дал вам место в доме.
Она гордо посмотрела на него.
– Он дал мне комнату, – сказала она.
Следующий вопрос его был повторением вопроса, заданного им Регине в Париже. Разница была только в ответе.
– Вы любите Амелиуса?
– Я готова умереть ради него.
До сих пор Руфус говорил стоя, теперь он взял стул.
– Если б Амелиус не был воспитан в Тадморе, я взял бы свою шляпу и пожелал вам доброго утра. Но при настоящем положении дел, несколько слов могут быть кстати. Ваше учение здесь согласуется с вашими желаниями, мисс. Вы стали совсем другой девушкой после того как я видел вас.
Она удивила его, выслушав молча это замечание. Лицо ее побледнело. Она с горечью вздохнула. Вид ее смутил Руфуса: он решился сделать о ней свое заключение лишь после того, как узнает больше.
– Вы сейчас сказали, что готовы умереть ради Амелиуса, – продолжал он, внимательно наблюдая за ней. – Это просто женская манера выражать свои чувства. Любите ли вы его настолько, чтоб оставить его, когда вы убедитесь, что эта разлука принесет ему пользу?
Она порывисто отошла от стола и приблизилась к окну. Повернувшись к Руфусу спиной, она заговорила:
– Я приношу ему бесчестье? – спросила она едва слышно. – Я уже этого боялась.
Как он ни любил Амелиуса, его природная доброта могла бы заставить его промолчать на это. Однако он уклонился от прямого ответа.
– Вы помните жизнь, которую вели до встречи с ним?
Вот все, что он сказал.
Грустные голубые глаза смотрели на него с неподдельной скорбью, тихий, нежный голос отвечал: «Да». Но этот взор и это слово в один момент рассеяли сомнения Руфуса.
– Не подумайте, что я говорю это в укор, дитя. Я знаю, что в том не было вашей вины, я знаю, что вас следует жалеть, а не порицать.
Она повернула к нему свое лицо, бледное, спокойное, покорное. «Жалеть, а не порицать, – повторила она. – Следовательно, меня можно простить?»
Его великодушная натура не позволила ему ответить ей, наступило молчание.
– Вы сказали правду, – продолжала она, – что я сделалась другой девушкой после того, как вы меня видели. Да, я стала другой. Я думаю о вещах, о которых прежде никогда не думала, произошла перемена, но я не знаю, как это случилось. О, душа моя жаждет сделаться хорошей! Я бы желала заслужить то, что сделал для меня Амелиус. Вы отняли у меня книгу, мне дал ее Амелиус, мы каждый день читаем ее. Если б Христос был теперь на земле, он не простил бы меня?