Дубль два. Книга вторая (СИ)
Рука Энджи скользнула по груди под ключицей, пальцы будто искали что-то. Но не нашли. Я вспомнил, как она, задумавшись о чём-то, зажимала прядку волос и проводила кончиками по носу, забавно морщась. Теперь водить было нечем. Я протянул ей руку. Лина взяла её обеими ладонями, кивнув благодарно.
Неизвестно кто вёз всех нас неизвестно куда.
Глава 9
Истории за гранью понимания
В город под названием Вытегра въезжали в полной темноте. Белые ночи, красота и легенда Русского Севера, закончились, темнело раньше. Мастер Николай, как оказалось, Речью владел — он и рассказал. Правда, что мысленно, что вслух, больше пяти слов подряд я от него не слышал. Поморы — народ обстоятельный, неболтливый. Его ответ на Алискины вопрос: «А белые ночи когда?» меня в этом убедил окончательно: «Всё». Ни звука, ни движения, ни эмоции лишних. Видимо, Север наш к энтропии не располагал.
Когда Лина, будто бы начавшая чуть приходить в себя, спросила про маршрут, ответ был сходный: «Вытегра». И когда она нашла в Алисином смартфоне две гостиницы с неплохими отзывами и предложила ехать в одну из них, лаконичность Мастера не подвела: «Чёрные». Больше с разговорами к однорукому из нас никто не лез. Но мне казалось, что они продолжали переговариваться с Сергием и Древом. Хорошо, когда есть возможность такого мультиканального общения. Её-то я и решил использовать, пока Патруль вперевалку полз по откровенно отвратительной гравийке.
— А про какую колыбель-реку, племени нашего исток, речь шла, когда Вяза в ясли везли? — обратился я к привычной уже точке на сфере Осины. Судя по однотонным узорам на ней, Древо было гораздо спокойнее, чем тогда, на Вазузе.
— А про воспитание и вежливость слыхал чего-нибудь? Лезет он, ишь ты, с вопросами, — отозвался Ося брюзгливо. Но мне снова почуялась фальшь.
— Ой ты гой еси, красно деревце, не вели казнить, — начал было я, но тут же был перебит.
— Не кривляйся, Страннику не к лицу. А река там так и называется: Искона. Знаешь слова «кон», «покон», «закон»?
— Знаю. А почему именно там? — осторожно, как сапёр, продолжал разговор я.
— Там Перводрево росло. Ну, одно из них, — уточнил Ося, заметив, как я дёрнулся, всем туловищем обернувшись к той точке, через которую была связь. — На плитах земных было по одному-двум родоначальным Деревам. Потом уж и мы понаросли. Из старших сейчас никого уж не осталось, — горечь его была слышна даже в Речи.
— Чёрные? — без нужды уточнил я, сразу пожалев, что не владею лаконичностью поморов. Те бы точно промолчали.
— Нет, синие! Ну что вот за ерунду-то спрашиваешь⁈
— Прости, Осина, волнуюсь, вот и туплю, — честно ответил я, — с вами говорить — как из источника мудрости пить, да большими глотка́ми сразу. Трудно с непривычки.
— Ну так и нехрена в три горла́ хлебать-то, — буркнуло Древо.
— Потому и спешим, что не вечно мы, человечки, — задумчиво ответил я словами Шарукана.
— Это да… Кого-то небесным огнём, метеоритами пожгло, давно ещё. Очень давно, — задумчиво и неспешно начал Ося, — а остальных — да, чёрные. А то Древо Вальхией звалось. У вас, двуногих, только и памяти о нём осталось, что Дворец Убитых, Вальхол, у северян, да название ольхи теперь…
— А ольха-то каким боком? — удивился я. Лина смотрела на меня, не отрываясь, явно чувствуя, что я занят какими-то другими делами, хоть и сижу напротив, держа её ладонь в своих. Да, со стороны я явно смотрелся полоумным — эти движения глаз, мимика, вздрагивания. Учиться ещё и учиться.
— Древесина на срезе краснеет. Сок кровь вашу напоминать начинает, как подсыхает. У Вальхии так же было. Их очень давно на Земле нет, а память, вишь ты, хоть и кривая — а осталась.
— И здесь, у нас, росло одно из двух Перводревов?
— Перводрев. Ты русский язык в школе мимо проходил, что ли? Да, чуть дальше того места, где мы Вяза оставили. Второе на востоке далеко. Мамонтовым деревом у вас его потом звали. На его останках как раз и выросли племена, что сюда, к вам, лет семьсот назад наезжали молодую поросль дожигать. Про Вяза помнишь же?
Я непроизвольно сжал руки так, что Лина ойкнула. Такое забудешь, пожалуй. Голова Хранителя Клима будто снова глянула на меня ужасными мёртвыми глазами без век. Глубоко вздохнув, я успокаивающе погладил Энджи по ладони. На ней краснели пятна от моих пальцев. Синяки, наверное, будут.
— Помнишь, вижу. Вот с Вальхией хуже было. Много хуже. Там по сию пору место страшное. Ни подойти, ни подъехать тем более. К истоку Исконы-реки не всякий Хранитель доберётся, про Странников-то не говорю уж. Хотя, слух был от Дуба того, что с Радонежья, будто прошёл один какой-то не так давно. Да веры мало у меня тому — там поля да ко́ла так со смерти Вальхии переплелись-связались — неподготовленному смерть верная.
Я даже не дышал. Легенды, мифы и прародители народных сказок оживали, мешать было страшно. А внимать — страшно интересно. Глянув на Энджи, заметил, что взор её будто бы чуть расфокусировался, словно она тоже смотрела не наружу, а внутрь. Видимо, тоже «подключилась».
— Из-под корней Перводрева три ручья пробились. До вашего времени один всего дотёк. Злая воля, могутная, сильная была. Реку убить сложнее, чем нас, — продолжал он. — На Исконе-реке стояла землянка первого коваля-кузнеца. Самого первого в этих краях. Свадьбы вокруг Древа хороводы водили. Тогда они коловодами звались — по кругу же, по солнышку. Вожди да князья съезжались со всех восьми сторон света, совета просили. Помощи тогда никто не требовал и не молил, не принято было. И не жаловался никто тем более. С пониманием человечки были, с нынешними никакого сравнения.
Я так и молчал, давно забыв моргать, дышать и шевелиться. Лина повернула голову в ту сторону, куда неотрывно смотрели мои глаза.
— Когда ямищу могильную, после выжженного пня Вальхии оставшуюся, живым людом закидали чёрные, взлютовала Землица-матушка. Впервые на нашей памяти. Всех приняла, голубушка — и жертв, и палачей. Всех перемолола, кому избавление от мук даря, кого карая справедливо. Там первых рангов двое аж было. Над ними долго не сходились пласты сырые — рвалась наверх погань, жить хотела. Да не те они, чтоб с Землёй спорить. Курган там нарос, громадный. Потом сравнялся с годами, но местность всё равно возвышенная осталась. И оттуда, с жальника того теперь течёт река. А к истоку её — не пробраться. Два-три раза в год там такие вихри да ураганы кружат — страх. Сосны да ели к земле гнут, корнями вверх подымают, стволы обхватные ломают. Когда там успевают деревья в обхват вырасти — до сих пор понять никто не может… А по округе, от того места на перестрел, растут деревья, будто в узел завязанные, кривые да страшные. Тем из вас, кто хоть малость чувствовать способен, мимо них не пройти. Всех останавливант уродливая стража древнего могильника, и чёрных, и обычных. Кому повезёт — проблюются и бегом оттуда, сколь сил хватит. Остальных годами ищут, да не находят…
— Поэтому чёрным в ваш лес дороги не было? — вопрос Лины, заданный речью на канале, что я считал закрытым, заставил меня вздрогнуть. Умница, тоже научилась с Древом связь держать!
— Почти так, внучка, почти так. Умение растить стражников да охранников — древнее. Есть деревья, что с дороги сбивают. Есть те, что в топь уводят да выбраться не дают. Есть и те, кто капнет неосторожному путнику с ветки за шиворот капельку — и потом приезжают ваши, в зелёном все, как жабы. Тело в мешок прячут, руками не трогая, а сами неделю потом вокруг ходят да из баллонов дрянь всякую пшикают. А то, бывает, аэроплан или геликоптер пришлют — и сверху зальют опушку так, что потом ни жучка в траве, ни червячка в земле. Трусливые вы, человечки. Боитесь, когда чего-то не понимаете. И память короткая у вас, — Древо будто бы вздохнуло в конце.
Значит, подобраться к укоренённому, «стационарному» древу чёрные могут только после долгой подготовки. В идеале — если предварительно выжечь дотла несколько гектар вокруг, оставив вождя без защиты и поддержки, изведя первыми разведку, штурмовиков и всю личную гвардию. Понятно, почему в Осиновых Двориках, Хацыни и Белых Берегах их столько паслось. А судя по тому, что Маша, не к ночи будь помянута, за год вышла на второй ранг — вовремя мы Осину забрали.