Все. что могли

Офицер своей восторженностью, не подозревая того, невольно возбудил в Богайце неодолимое желание ехать туда как можно скорее. Его подгоняла мысль, что опоздай он, явись, когда все свершится, не будет того эффекта, на который рассчитывал господин Стронге. Потом не оберешься упреков, а он от господина Стронге еще очень зависим.
Богаец потребовал у коменданта транспорт для перевозки груза и офицера, хорошо знающего дорогу в город, для сопровождения. Тот пытался возражать, убеждал, что разумнее дождаться утра, днем ехать безопаснее. У Богайца шевельнулось благоразумие, но отступать он уже не мог.
Подогнали три грузовика с длинными, крытыми брезентом кузовами. Перегрузили из вагонов имущество. Обер-лейтенант разместил в них своих солдат, сам сел в кабину замыкающей машины. Подкатил бронированный вездеход с офицером и несколькими солдатами.
— Мой последний резерв, — сказал комендант. — Господин гауптман, садитесь в бронетранспортер.
Против своего желания, Богаец поехал в кабине первого грузовика, посадив рядом денщика.
— Держись поближе к нему, — сказал он шоферу, кивнув на вездеход.
Дорога оказалась накатанной, местами ее замело снегом. Мотор гудел ровно, в кабине было тепло. Чем ближе подъезжали к городу, тем отчетливее просматривалось стоявшее над ним зарево. Богаец усмехался, вспоминая, как комендант уговаривал его остаться на станции. Всячески лебезил, угодничал, надеясь, не расщедрится ли приезжий гауптман, не одарит ли и его зимней офицерской шинелью. Мысль прервалась внезапно.
Под бронетранспортером метнулась огромная оранжевая вспышка. Он встал на дыбы, как норовистая лошадь, и завалился в сторону. В тот же миг по ветровому стеклу грузовика пробежала строчка, выписанная автоматной очередью. Пули легли столь ровно, будто стрелявший положил их с точным расчетом. Богаец оторопел от удивления, не успел даже испугаться, это произошло в следующее мгновение. Краем глаза он увидел, как водитель откинул голову назад, потом упал лицом на руль. Богайца ударило в правое плечо. Грузовик вильнул вслед за бронетранспортером и врезался в него. Снизу из-под кабины вырвалось пламя.
Денщик рвал ручку двери, она не поддавалась. Навалившись на Богайца, он толкнул мертвого шофера. Солдат выпал из кабины, вслед за ним и Богаец.
Гремели взрывы. Рядом и поодаль стучали автоматы, вспышки рассекали тьму. В бешеную трескотню и посвист ветра врывался чей-то громкий голос, пугающий русскими матюгами.
Богаец перебежал на другую сторону от горевшего грузовика, выскочил из освещенной полосы, споткнулся и оборвался в воронку от снаряда. Оттолкнулся, выскочил из ямы, побежал дальше. Над ухом взвизгнула пуля, он упал в снег, полез в него головой, отчаянно перебирая ногами, почти теряя сознание от нестерпимой боли в плече и хватающего за душу страха.
  
23
 
— Отходи, ребята! За дорогу!
Весь день падал снег. Час назад подул сильный ветер. С одной стороны это на руку Горошкину, метель прикроет. С другой — он опасался растерять разведчиков.
— Зачем — отходи? Поедем на машине, геноссе лейтенант.
Из снежной завесы появился Янцен, порывистый, возбужденный схваткой. Он взмахивал немецким автоматом, мол, надо садиться на последний из трех грузовиков, встреченных разведчиками в ночной степи. Горошкину пришла в голову запоздалая мысль, что, пожалуй, он опрометчиво напал на эту колонну, как говорится, сунулся в воду, не узнав броду. В машинах везли какое-то имущество, в кузовах сидело по двое охранников. Окажись под тентами солдаты, воинское подразделение из подтягивающихся к фронту, пиши пропало. Расхлопали-разделали бы его группу под орех.
Но получилось неплохо, гут, как говорит Янцен. Один из разведчиков, сержант Фадеев, был еще и неплохим сапером. Среди разбитой военной техники подобрал нашу противотанковую мину и таскал ее на горбу. Пригодится, говорил. Горошкин настраивал разведчиков: нужен язык, толковый живой немец, желательно офицер. Где его лучше взять, как не на дороге? Вот Фадеев и пристроил мину на пути к городу, привязал к ней гранату с запалом. Удачно рванул ее под бронетранспортером. От силищи, на танк рассчитанной, вездеход метнуло вроде спичечной коробки. Уцелел в нем кто, нет ли, Горошкину узнать не удалось — бронетранспортер валялся вверх колесами. Заметил возле грузовика какие-то тени, но когда подбежал, обнаружил только мертвого солдата, сумку офицерскую подобрал. Из-за машин били автоматы рассеивающими очередями, и он скомандовал отходить.
  
— Там Фадеев офицера захватил, — Янцен снова показал на последний грузовик.
— Гони машину туда, — крикнул Горошкин и побежал к темневшему неподалеку плоскому кургану.
Вскоре подошли двое разведчиков, приволокли офицера. Хрустя снегом, подкатил грузовик.
— Где остальные? — Горошкин искал взглядом сержанта Фадеева.
Тот показался из-за бугра, согнувшись под тяжелой ношей.
— Радиста — наповал, — сказал хрипло. — Уходили уже, слева очередь достала.
Бойцы приняли, бережно опустили радиста на снег. Эх, так твою разэтак. Склонился Горошкин над радистом, расстегнул фуфайку, ощутил холодеющее тело.
— В кузов его, похороним, — сказал глухо. — Фадеев, побереги рацию.
— Рацию тоже вдребезги.
Час от часу не легче. Без связи хана.
— Этого с собой, глаз не спускать, — кивнул на немца. — Как оторвемся, допросим-покалякаем. Назад смотрите, погоню не провороньте. Вон свет полощется, похоже, новая колонна катит. Я в кабине, если что, сигнальте мне. Бой примем — не дадимся. Гранаты держать наготове. Не все покидали?
— Не… есть еще, — отозвались двое. — Товарищ младший лейтенант, в кузове полушубки, валенки.
— Нам без них тепло. Поехали. Янцен, жми на всю железку, — говорил Горошкин, стараясь разглядеть путь через снежную завесу. — Без фар… в яму не завались.
— Места мне знакомые, тут, в городке служил в штабной роте. Но ямы… появились после.
Грузовик взревел, помчался во тьме и снежных завихрениях. Если бы не тряска, подтверждавшая, что под колесами не асфальт, а степь, покрытая пока еще тонким слоем снега, то показалось бы, что машина плывет по морю в густом тумане, а жесткие тяжелые волны безжалостно бьют в днище, грозя проломить его.
Как же без рации-то? Ой, плохо. Сегодня в ночь возвращаться к своим. Сообщить надо бы. Фронт переходить, всякое может случиться.
Разведгруппа задачу выполнила. Так он, ее старший, считает. Глубину немецких позиций уточнил, расположение частей, стыки между ними, где стоит артиллерия, танки, разведал. Все это в памяти отложил, на карте, какую ему майор Ильин дал, отметил. Лежит она за пазухой, к гранате прибинтованная. На всякий пожарный случай.
Начальник штаба наказывал, если удастся, прихватить офицера немецкого. Потому и вышел Горошкин на проезжую дорогу. Офицера прихватили. Но, видать, зря. Какую-то хозкоманду расхлопали. Что он может знать, этот снабженец? Ну, с паршивой овцы хоть шерсти клок. Полушубки, валенки. Замерзают, сволочи. Какой-нибудь наш склад грабанули.
Трудно сказать, сколько верст отмахали. Из кузова стук послышался.
— Останови, мотор не глуши, — тронул Янцена за плечо.
Открыл дверь, в лицо снегом швырнуло. Подбежал Фадеев.
— Немец совсем скис.
— Что такое, почему? Пошли, Янцен. Спроси, кто он, из какой части, куда ехал.
— Вот его документы, пистолет.
Горошкин сунул все в полевую сумку, подобранную на дороге.
Немец отвечал через силу. Стиснув зубы, замолкал, стонал. Почему сразу не сказал, что ранен? Боялся, раненого добьют. При гонке по степи растрясло. Живот огнем горел.
Фадеев расстегнул шинель, мундир, стал перевязывать. Боец светил ему фонариком. Два пакета ушло, а толку-то… Янцен продолжал спрашивать, но выяснилось, что пленный совсем ничего из того, о чем спрашивал Горошкин, не знал. Он был не здешним, не фронтовым. Название города, откуда тот приехал, Горошкина страшно разволновало. В его окрестностях они с Ильиным партизанили. Офицер ехал начальником охраны теплого имущества, которое везли оттуда победителям Сталинграда. Подарки.