Все. что могли

Богаец опять скрипнул зубами, теперь от бессилия и злости, пополз назад от дома, извиваясь, как змея, которой отдавили хвост.
«Ничего, мы еще ужалим», — мстительно подумал он, выбираясь на дорогу, где в былые времена шелестели резиновые шины его коляски.
  
3
 
Рынок-толкучка на окраине городка собирался стихийно. Он разливался на большом пустыре между двумя окраинными улицами. Хотя и не воскресный был день, а народу сошлось много. По сторонам стояли телеги с поднятыми в небо оглоблями, к ним были привязаны распряженные кони.
Только Ильины окунулись в толпу, сразу увидели, что тут обретались не только те, кто намеревался что-то продать или купить, но и люди, явившиеся сюда из праздного любопытства, по привычке, из желания встретиться с приятелями, пропустить стаканчик винца, посудачить. А кто-то уже и приложился к чарке, был изрядно навеселе, куражился, потешал публику.
Толпа колыхалась, разноголосо гудела. В движении людей по пустырю не усматривалось какого-либо определенного порядка. Они встречались, расходились, кружили по базару и снова сходились. Толклись, как комары в теплом вечернем воздухе. Истинно толкучка. Ильин опасался за Надю, не двинули бы ее ненароком.
Над толпой висел густой устойчивый запах табака и жареных семечек.
Купить тут было можно многое. В большинстве своем с рук продавались вещи поношенные, порой, прореха на прорехе. Но мелькали и новые, явно не нашего производства. Товар, попавший сюда из-за рубежа, контрабандный. Но ведь не схватишь торговца за руку, не припрешь к стене, не спросишь, где взял. Ответ у таких коробейников всегда наготове: сам с рук приобрел, но не подошел товар, почему не продать. Приторговывали и валютой. Пограничники об этом знали. Однако и валютчика не вдруг ухватишь, это Ильину тоже было известно. Раньше тут ходили разные деньги.
— А вот папах, почти не ношеный, — басом вещал здоровенный мужчина, подняв высоко на растопыренной пятерне лохматую баранью шапку. — Задаром отдаю, берите, парни, пока я добрый.
Возле него вился невзрачный человечек, тряс мочальной бороденкой, умильно поглядывал на шапку.
— Тю, повылазило тоби. Та рази летом, у такую жару, треба меховой Капелюх? К зиме я бы купил, — выкрикивал он.
Видно было, ему хотелось заиметь папаху, но, судя по драной рубахе и обтрепанным холщовым штанам, монета в его карманах не звенела. Взглядом он, похоже, старался убедить здоровяка, что можно было бы и за так отдать ему шапку, а он стал бы Бога о нем молить за такую щедрость.
В другом месте продавец и покупатель явно расходились в оценке суконного армяка. Тот, что продавал, доказывал, одежонка почти новая. Покупавший отчаянно крутил головой, презрительно выпячивал губы, щупал и тер пальцами сукно. Они спорили до хрипоты, по бурым, каленным на солнце и ветру щекам ручьями катился пот. Но ни один не желал уступать. Повздорив, мирились, ударяли по рукам. Но жинка мужика, продававшего армяк, подзадоривала: продешевил. И все начиналось сызнова.
Направляясь туда, где, как им указали, можно купить шерсть, Ильин заметил неподалеку от себя человека, поведение которого показалось ему странным. Тот постоянно шел в одном направлении с ними, бросал на них нетерпеливые взгляды, будто намеревался подойти, но почему-то не решался. Он был чуть выше среднего роста, под просторным поношенным зипуном угадывалась ладная и сильная фигура. В пружинистой, чуть приседающей походке чудилось нечто кошачье, будто человек всегда ходил крадучись. Из-под выцветшей и изрядно помятой кепчонки с коротким козырьком выбивались черные кудри. Колечки почти доставали широких бровей, скрывали уши. Лицо обрамляла только-только начавшая отрастать кучерявая бородка. Ему можно было дать лет тридцать с небольшим.
Когда Ильин с Надей свернули к восседающей на телеге женщине с большим мешком шерсти, незнакомец предстал перед ними. Мешая украинские, русские и польские слова, показывая в улыбке белые литые зубы, он спросил, не купят ли они хорошие серебряные украшения. Разложив на ладони изящные серьги с рубиновыми камешками, колечко и брошь, он без умолку сыпал на своем тарабарском языке, очевидно, надеясь, что так его быстрее поймут. Будто украшения достались ему от покойной мамы, но случилась нужда, он расстается с серебром с сожалением, но все равно нет ему прощения перед памятью о матери. Будучи в раю, она простит ему прегрешение, так как сын отдает украшения не кому-либо, а такой прекрасной жиночке, ожидающей не менее прекрасную малютку.
  
Надя взяла серьги, приложила их к мочкам ушей. На солнце камешки ярко зардели. Серьги были очень к лицу ей, и Ильин обрадованно подумал, вот и нечаянный подарок Надюше, он, этакий невежа, забыл, когда последний раз дарил ей что-то.
— Сколько вы просите за это? — спросил он, взвешивая на руке серебро.
— О, пустяк, — воскликнул незнакомец и назвал действительно малую цену.
Что бы это значило, насторожился Ильин. С какой стати отдают им за бесценок редкие и красивые украшения? Ильин глянул на кучерявого и невольно вздрогнул. Лицо у того расплылось в широчайшей и приторной улыбке, а глаза остановились, зрачки расширились как при бешенстве, в них закипела ярость.
Мотнув головой, Ильин ссыпал серебро в ладонь кучерявого.
— Берите, берите! Товарищ червонный командир, не обижайте свою гарну жиночку.
«Задержать его, потрясти, узнать, что за тип? А основания? — заспешили мысли в голове. — Неласково глянул на тебя? Так тебе известно, что здесь немало людей, не принявших Советскую власть. И тем не менее, капитан Ильин, нет у тебя права задерживать его. Потому не делай необдуманных поступков, не подливай масла в огонь».
— Не глянулись серебряные, покажу золотые, — неожиданно на чистом русском языке сказал незнакомец.
Ильин взял Надю под руку и направился к телеге. Быстро купил шерсть, скатал ее в тугой валик, завернул в холстину.
— Тебя что-то насторожило? — спросила Надя. — Не шагай так широко, я не успеваю. Мне тяжело.
— Извини, пожалуйста, — спохватился он.
На выходе с толкучки возле Ильиных вроде бы случайно оказался плечистый смугловатый парубок в домотканой рубахе и таких же портках, вздувшихся пузырями на коленках. Он бросил напряженный взгляд на капитана, нагнулся, будто бы заправляя холстинные онучи в сыромятные опорки.
— Пан командир, — расслышал Ильин, глухо, скороговоркой оброненные слова, — человик, шо цацьки вам казав, спидручник Богайця, молодого барина. Опасный он, обходьте його сторонкою. А Богайця я недавно бачив, зовсим блызько, як и вас.
«Богайца… барина. Какого барина? Ах, вот оно что, — Ильин вспомнил, что сегодня утром всплывала в памяти фамилия бывшего здешнего помещика. — Молодой… Значит, сын его объявился здесь. Зачем пожаловал? Но если приехал… да не приехал, а через границу тайно пробрался, то неспроста».
Он повернулся спросить, где, когда хлопец видел Богайца, но того и след простыл. Задумался Ильин, этот-то паренек кто, друг или враг? Предупредил и скрылся, боясь, как бы не заметили сообщники Богайца. Но, может, и по его указке намекнул, дескать, настоящие хозяева живы, не забывайте об этом. Вроде бы не похож хлопец на бандита. Хм, сказал тоже, разве у него должно быть написано на лбу: «Я — бандит?».
— Ты не ответил мне, Андрюша, — прервала его размышления Надя. — Признаюсь, украшения мне глянулись. Денег у нас хватило бы.
— Ты заметила взгляд торгаша?
— Можешь не продолжать, я понимаю. По-разному на нас здесь смотрят. Под иным взглядом зябко на душе становится.
— Ну вот, сама распознала, по-всякому к нам относятся, — придерживая жену под руку, сказал Ильин, напряженно думая о недавней, на первый взгляд, нечаянной встрече, и пока не приходил ни к чему дельному.
Надя повернулась к мужу, подняла глаза.
— Может, мои слова прозвучат нелепо, но я все же спрошу тебя: зачем мы пришли сюда? Почему Красная Армия вступила на эту землю? Только ты не ссылайся на газеты. Как они этот вопрос толковали тогда, отлично помню.