Все. что могли
Надя видела, с какой болью давалось ему осознание этого бессилия. На фронте Николаю много раз приходилось отступать, мучительно переживать позор отступления. Сейчас он и вовсе был в стороне от боев, оттого испытывал новые нравственные мучения.
Однажды взрывы загремели недалеко от села. Недалеко, относительно, конечно, — до железнодорожной станции, которую бомбили, было больше десятка километров. Но обвальный грохот доносился до Дубовки, сотрясая землю. Ветер наносил тучи пыли и едкую гарь. Потом над селом появились два самолета с черными крестами на крыльях. Они Наде сразу напомнили бомбежку поезда с зерном, на котором уезжала с границы. Самолеты подобно хищникам облетели село и ринулись вниз. Надя в это время шла в медпункт. Показалось, машины падали прямо на нее. Не помня себя, перемахнула через чей-то плетень и упала между грядок. Мгновением позже рвануло, земля дрогнула, и комья потом долго сыпались, молотили по спине. Поднявшись, увидела посреди улицы огромную яму, из которой выползал сизый дым. Другая яма была на месте медпункта. Оглушенная, обсыпанная землей, она опустилась грудью на изгородь и заплакала.
С запада вскоре докатился артиллерийский гул. По дороге, пролегавшей через соседнее село, потекли толпы беженцев. Из колхоза угнали на восток скот, из амбаров вывезли зерно. Возле Дубовки появились красноармейцы, заблестели на солнце лопаты. Протянулись окопы до соседнего села, пересекли дорогу с беженцами. Потянуло пылью, взрытой землей, полынной горечью, запахом истоптанной, порубленной травы.
Такое Надя уже видела вблизи границы год назад. Теперь все повторялось здесь, в глубине России. Мать, Мария Семеновна, застонала, запричитала:
— Не оборонил нас Господь. Дочка, забирай детишек, отправляйся за Волгу, к Марфе. Туда-то немец не достанет. Помню, в девятнадцатом годе конница Дубовку нашу почти напрочь стоптала. Эти изверги с танками да самолетами. Что от родимого гнезда оставят?
— Мы не можем оставить тебя, мама. Уезжать, так вместе, — возражала Надя.
Мать словно и не слышала, торопливо собирала узел, складывала детскую одежонку, приговаривала:
— Дедушко Харитон тут. Он тебя до Волги довезет. Там как-нито через реку переправишься. Не спорь, у Марфы переживете лихую годину. Я хатенку свою, огород не брошу. Вдруг отец заявится, а тут голо, неприютно. Не съедят же меня немцы-то.
«Ой, мама, родная, моя! Не знаешь ты, что начинается, когда они приходят. Не видела ты, как они расстреливали, заживо жгли моих подружек и детей. Я вспомню, волосы дыбом», — думала Надя, но понимала, что мать ей не переубедить. Она не поехала бы, если бы не разбомбило медпункт, не оставила бы его и людей без своей помощи.
Дед Харитон, усадив их в телегу, сказал:
— Мы опричь большой дороги поедем. Где путь покороче.
Поскрипывали колеса, пофыркивали быки, шуршали копытами по белой, вспухающей облачками, пыли. Надя мысленно упрекала себя, что согласилась с матерью. Вдруг опасность минует, красноармейцы не пустят немцев, а то и вовсе отгонят их подальше. Ей думалось, оторвавшись от родного села, она оторвется и от людей, которые помогли ей пережить трудную зиму. От сельсовета дровишек привезли, Николай Ремезов огород вспахал, соседки помогли посадить картошку. Ею только и спасались от голода.
Николай — славный человек. Машеньку постоянно привечал. То зверюшку какую из корня вырежет, то с букварем сядет и буквы ей показывает. Иногда в школу уводил, с первоклашками за парту сажал. Дочка перед мамой похвалялась: по складам слова разбирает.
И Димка к Николаю на руки шел, не дичился. Тот с ласковой улыбкой качал парнишку, подбрасывал. Мальцу это нравилось, чувствовал сильные руки, таращил глазенки, весело тыкал.
— Ух, хорошие ребятки — Андреевичи, — казалось, Николай и сам душой оттаивал.
Перед отъездом Нади, уложив в повозку узел, отозвал ее в сторонку.
— Не серчай на меня за то, что скажу, — начал он торопливо, будто опасаясь, что она не дослушает. — Искренне желаю тебе дождаться Андрея. Без вести пропал, не значит — погиб. На войне всякое бывает, она штука жестокая. Мы оба это знаем. Если что… ты не забывай о моем существовании. Ребятишек твоих я полюбил, как родных.
Он глянул ей в глаза, и она поняла, что любит Николай не только ее ребятишек.
Вот приедет на место, обязательно напишет ему.
Повозка въехала в глубокую балку. Надя почувствовала, будто надвигалась гроза. Хотя не гремел гром, не сверкали молнии, но воздух как бы загустел, наэлектризовался. Пахло пылью.
Дорога вывела из балки на взгорок, и сразу все объяснилось. По далекому отсюда шоссе нескончаемым потоком тянулись упряжки, плелись разморенные жарой люди, гнали скот. Тарахтели колеса, мычали коровы.
— Мама, куда они идут? — спросила Машенька.
— Туда же, дочка, куда и мы, неприкаянные.
— Все к бабушке Марфе?
— Нет, все своих будут искать… если найдут, — горько улыбнулась Надя.
Может, девочка и не поняла ее ответа, пораженная невиданным зрелищем, молчала.
— Стронулся люд с насиженных мест. Ох-хо-хо, горе-горемычное, — дед взмахнул кнутом, направил быков в пыльный, шумный поток.
Вблизи он не был столь плотным, каким казался издали. Надя увидела: бредущие по дороге люди измождены, истощены, их лица землисты, одежда запылена.
— Где же наши красные армейцы? — вдруг возвысил надтреснутый тенорок старик. — Как они довели нас до такого поругания? По своей земле бежим и прячемся, будто худые овцы. Не обидно ли? — повернулся к Наде, скребнул ее посуровевшим взглядом. — Твой-то где? Командир, я слыхал?
— Кабы знала я, дядька Харитон, — глубоко вздохнула Надя, сунула заплакавшему Димке грудь. — На границе войну встретил. С той поры ничего и не знаю о нем.
Дед Харитон крякнул досадливо, сдвинул соломенную шляпу на загорелый, иссеченный морщинами лоб. Торопливо достал из холщовой штанины вишневую трубку, набил ее махоркой, с присвистом, глубоко затянулся.
— Коли так, дочка, извини старого, — мягко сказал он, попыхтел трубкой. — Я тебе так скажу: веры не теряй. Сама тоже возле границы с ним жила?
— Там. Нас, жен и детей командиров, схватили, издевались. Меня и ее вот, — показала на Машеньку, погладила по голове, — пограничники отбили. Остальных немцы в сарае сожгли. Ребята, которые выручили нас, думаю, тоже не убереглись, погибли.
Сколько бы Надя ни рассказывала о жутких часах своего плена, всякий раз ее трясла дрожь.
— Героев-то нам не занимать. Расея богата ими. Выходит, и герои не все могут, — он глянул в небо, откуда сквозь гам на дороге прорывался рокот и завывание моторов, ткнул туда трубкой. — Вон опять, как кочета, схватились.
Над ними вспыхнул воздушный бой. Поблескивая плоскостями на солнце, в прозрачной высоте кружили самолеты. Одна пара оторвалась от всех. Машины метались в прошитом солнцем пространстве, как ласточки перед дождем. Наконец у одного из-под крыльев выпорхнул дым, и он с диким завыванием устремился вниз. Через несколько секунд, оставив за собой черную полосу дыма, рухнул за балкой, по которой только что проехала повозка деда Харитона.
— Вот она наша жизня чего стоит, — обреченно махнул рукою старик.
5
Проходил день за днем, с переправой на другую сторону Волги у Нади ничего не получалось. Приютившая ее в маленьком хуторке старушка успокаивала:
— Поживи, милая, у меня. Деточки твои заморились, ты тоже. Можа, и не понадобится уезжать? Можа, наши не пустять немца сюды? Я кажинный день Богу молюсь, чтобы не пустили, чтобы им Господь силы дал на это.
— Ждет нас тетка. Мама ей написала, если письмо получила, беспокоится, что нас долго нет.
— Лодки да баркасы красноармейцы угнали в город. Плот можно бы связать, да ведь этакое дело с умом надоть делать. Мужиков-то немае. Гли, какая ширь, сама разве переправишься?
Надя с грустью глядела на водную гладь. В сиреневой дымке едва угадывался противоположный берег.
— Ты не горюй. Чего-то и надумаем, — успокаивала старушка.