Все. что могли
Захаров в оцепенении сидел за столом. Ильин стремительно расхаживал по кабинету, на тумбочке вздрагивал графин с водой, тонко позванивал стакан.
— Обезвредить немедленно, — он сел рядом с Захаровым. — Учтите, имеется один щекотливый момент. Гуменюк водит дружбу с Карчевским. Наш особист или самонадеянный шалопай или… По осени он и Гуменюк вместе на рыбалку ездили, по пороше зайцев гоняли. Плохого ни в рыбалке, ни в охоте не вижу, но Карчевский явно не в ту сторону закидывал удочки, — помолчав немного, будто вспоминая что-то, добавил: — Вася, ты поступил разумно и осмотрительно. Этого гада надо взять с поличным. Давеча намекнул, что у тебя созрел план. Выкладывай.
* * *Штаб работал слаженно. Отдавались приказания, наносилась на карты обстановка, составлялся план действий пограничников в очередной операции по ликвидации бандитской боевки. Как и обычно, к разработке ее был допущен узкий круг офицеров. Одна из основных фигур здесь — начальник связи. Известно, без связистов поиска не проведешь.
Боевка относилась к куреню пана Затуляка. Она разгромила сельраду, согнала в помещение три семьи селян, поддерживавших пограничников, и сожгла их заживо. Ильин тяжко переживал гибель Гната Тарасовича, корил себя за то, что не смог убедить старика перебраться в отряд после того, как он выручил Надю и Кудрявцева. И вот новое злодеяние, поражающее садистской изощренностью, стремлением устрашить селян. Ильину из округа сообщили, что скоро в район прибудет оперативный полк. Ему предлагалось совместно с полком повести борьбу за полную ликвидацию бандитизма в приграничье.
* * *Горошкин старался не упускать Гуменюка из вида. Установил постоянное наблюдение за «почтовым ящиком».
Вечером начальник отряда собрал офицеров и отдал приказ: выступать в полночь. Горошкин, наблюдая за Гуменюком, не обнаруживал у него признаков беспокойства. «Уже успел передать, предупредил?» — с тревогой думал он.
Когда стемнело, Гуменюк отправился из штаба, известив дежурного по отряду, что если его будет спрашивать начальство, он в роте связи. Законно и логично. Где ему еще и быть, как не в подразделении, от четких действий которого будет зависеть управление поиском? Бросившись за ним, Горошкин чувствовал себя то следопытом, идущим по «горячему» следу нарушителя, то фронтовым разведчиком, почуявшим «языка». Одно настораживало и разочаровывало — связист тянул не к роще, не к дубу с тайником.
Миновали больницу, свернули в переулок, вдруг Гуменюк исчез, словно сквозь землю провалился.
Разведчик остановился, прислушался. Может, тот снова ждал с финкой наготове? Где-то в глубине огорода, за плетением веток Горошкин не услышал, скорее, ощутил легкое похрустывание, нашарил узенькую калитку и шагнул под старые яблони. За ними темнел высокий продолговатый сарай. В глубине его вспыхнул слабый свет.
Через приоткрытую дверь разведчик увидел в дальнем углу Гуменюка. Тот, подсвечивая карманным фонариком, что-то сунул в углубление на притолоке и задвинул чурбачком.
«Второй тайник? — похолодел Горошкин. Он никак не ожидал, что агент окажется таким изворотливым. Почему бы ему и не иметь запасного «почтового ящика»? Дальше Горошкин все делал автоматически, как на фронте, когда захватывал вражеский блиндаж, внезапно сваливаясь в окоп на головы немцев. Он перехватил руку Гуменюка, заломил ее за спину. Фонарик выпал и потерялся в куче кукурузных будыльев. Разведчик заметил, как в глазах Гуменюка плесканулся одновременно испуг, живший в нем из-за предчувствия, что он на подозрении, и дикая ярость, что его захватили у «почтового ящика». Он рванулся с нечеловеческой силой, пытаясь одолеть противника.
— Врешь, собака, не вырвешься, — выдохнул Горошкин.
Все бы так и случилось, силенкой разведчика Бог не обидел, если бы он не зацепился ногой. Споткнулся, что-то тяжелое скользнуло по виску, ударило в плечо.
Он неясно увидел Гуменюка, метнувшегося к окну. Потянулся за ним, левой рукой схватил за ногу, когда тот вывалился в проем. В эту же секунду кто-то вломился в сарай, полоснул яркий луч, и в его свете Горошкин заметил, как чьи-то руки за окном перехватили Гуменюка.
— Ты ранен? — расслышал он голос Ильина.
— Живы будем — не помрем, — разведчик осторожно прикоснулся к широкой ссадине.
В голове гудело. Он ощущал тугие болезненные толчки в висках. Потянулся к тайнику, вынул записку. В ней, в отличие от извлеченной из дупла, открытым текстом передавалось содержание приказа начальника отряда.
— Спешил-суетился, — поморщился Горошкин. — Не до шифровки было.
Установили на место подпорку, державшую бревно, которое оглушило разведчика.
Гуменюк понял сразу, запираться, доказывать, что он не тот, за кого его пытаются выдать, бесполезно. Да его и не спрашивали ни о чем. Выжали главное: связной придет через час. Предложили написать объяснение своего дальнейшего отсутствия, скажем, на неделю-две. Он щурился, зрачки его беспокойно метались, очевидно, столь же лихорадочно прыгали и мысли.
Он согласился, быстро начиркал, что простудился, схватил воспаление легких и его увозят в госпиталь. Ильин прочитал записку, продиктовал другой текст, мол, срочно командирован получить для отряда дополнительные средства связи. Дал затем и третий вариант: отозван на переподготовку по новой радиоаппаратуре, приказано завтра быть в Харькове.
Заметили, когда писал эту, третью, записку, неуловимо дрогнула рука.
Перебинтованный наскоро Горошкин, двигая ушибленным плечом, и довольный, что кости целы, отнес в тайник именно этот вариант «шпионского» донесения.
Разбирательство с Гуменюком было еще впереди.
26
Среди ночи дежурному по отряду доложили с двух застав: дозоры слышали рокот самолета, нарушившего границу и удалившегося в наш тыл. Дежурный связался с авиаполком, стоявшим в сорока километрах от отряда. Собственно, полком эта часть именовалась условно. На старом, еще довоенной постройки аэродроме, который немцы в первый же день войны разбомбили, теперь обосновалась ремонтно-восстановительная база. На нее пригоняли самолеты с фронта, иногда садились на заправку летевшие из тыла на пополнение действующих частей. Аэродром находился в постоянной боевой готовности, круглосуточно наблюдая за воздухом, контролируя все полеты в своем районе.
Дежурному ответили из авиаполка, что самолет засекли, судя по звуку — немецкий транспортный. Шел он вне пределов коридора, установленного для наших самолетов. В районе железнодорожного разъезда развернулся и удалился в сторону границы.
Едва дежурный закончил разговор, как заставы снова доложили, что пограничные наряды обнаружили самолет, перелетевший границу из нашего тыла. Офицер глянул на часы. Сообщения с застав и уточнение обстановки в авиаполку заняли двенадцать минут. Надо немедленно доложить начальнику отряда.
Выслушав, Ильин распорядился поднять «в ружье» маневренную группу.
* * *День кончался, но поиск результата не давал. Ильин допускал, что немецкий самолет мог залететь и не с разведывательной целью, например, заблудиться. Однако, чтобы «заблудиться», ему надо преодолеть линию фронта. Значит, послан специально? Как поступит немецкая разведка, если ее агент-радист, оставленный глубоко в тылу, надолго замолчал? Она не знает причин, нервничает.
Время горячее, дорог каждый день. Поэтому можно предположить, что с самолета сброшен другой радист. Вполне подходящий вариант.
А первый радист в это время сидел в пограничном отряде и давал показания: война кончается, он хочет вернуться на родину, к семье. Русских не убивал, их дома не поджигал. Он обыкновенный солдат, взятый разведкой из полевого подразделения связи. Стал работать на рации почти в открытую, на виду у селян. Они сообщили, куда надо. Плен для него лучшая возможность остаться в живых.
Горошкин будто знал, что такой случай подвернется, и приберегал для него Янцена, чтобы ввести в бандитское логово. Вот уже несколько дней они вдвоем выясняли у радиста все, что касалось его работы в нашем тылу, связи со Шнайдером и Богайцом, коды и шифры. Немец, парень сообразительный, догадался, для чего им это понадобилось, понял, что угроза жизни миновала, выкладывал подробности.