Одинокий медведь желает, или партия для баса (СИ)

Всхлипнув, я снова вытерла набежавшие вдруг слезы. Меня банально покупали, не очень дорого, кстати — ну, еще чуть попытались сманипулировать. Только черта с два со мной это прокатит. А вот с Денисом… у него до сих пор зудит, болит и мечтается. Чтобы папа с мамой. Вместе. Счастливы. И…
Сука Платоша. По самому уязвимому месту ударил. Политик, чтоб у него язык отсох!
— Все будет хорошо, Карин. — Меня снова погладили по щеке, стерли пальцами слезы. — Мальчик твой не дурак, быстро увидит, что к чему. И родители твои ему помогут снять розовые очки.
— Разбить, — возразила я. — Вдребезги.
Сергей вздохнул, поцеловал меня в лоб.
— Тебе бы остыть. И Денису тоже. Остыть.
— Надо было с ним поговорить, объяснить, — пробормотала я не совсем уверенно.
То есть надо-то надо, вот только у меня вместо спокойного разговора получилось… фигня какая-то получилась. Чуть-чуть не дошло до смертоубийства.
— Хочешь вернуться? — спросил Серый, завел машину и… просто смотрел на меня, не пытаясь ничего за меня решить, но — поддерживая. Что бы не решила я сама.
— Завтра, — покачала головой я.
Малодушно. Знаю. Но почему-то на душе стало чуть-чуть легче.
Едва заметно улыбнувшись, Серый снова выехал на трассу. А я закрыла глаза и позволила ему везти меня туда, куда он сочтет нужным.
Я вынырнула из усталой дремы, когда сиденье подо мной закачалось, а по днищу застучали камни. И вода заплескалась. Открыв глаза, я обнаружила вокруг вполне себе глухомань. М-да, умеет он забраться туда, куда никто не доберется. Ну, кроме нас. Понятное дело. Угол-то явно медвежий.
— Как тебе? — широко улыбнулся он, останавливая машину перед домом.
— Красиво.
Уютная долина была как чашка. Мы — на дне. А вокруг — горы. И звенящая, полная самолюбованием тишина. Дом из огромных бревен. Огромная веранда во всю стену.
— Ты голодная? — спросил Сережа, стоило нам войти в дом, а ему сгрузить на пол баул, намекающий на то, что мы с ним в этом доме и зимовать будем.
Я покачала головой. От стресса подташнивало. Или от омерзения после встречи с Платошей. Боже, вот дура безголовая была — влюбиться в такое! Сейчас бы за сто километров обошла этакое дерьмо.
— А я, когда нервничаю, всегда есть хочу, — тяжело вздохнул Серый.
Я оглядела его совершенно тело: четко прорисованные под футболкой мускулы без капли лишнего жира. Его надо рисовать. Немедленно. Самый лучший способ снятия стресса!
— Ты очень редко нервничаешь, — улыбнулась я, подошла поближе и потрогала грудные мышцы.
— Почему это? — возмутился он, но отодвинуться и не подумал.
— Прекрасно сложен потому что.
— Ты считаешь? — сверкнули на меня бесстыже синие глаза.
— О да… — кивнула я, проводя пальцами по вертикальной ложбинке к пупку. — Считаю.
Он потянулся ко мне. Коснулся ладонями плеч — что было просто необходимо. И так важно. И… но он вдруг хрипло проговорил:
— Погоди.
Я обиженно распахнула глаза, которые уже сами закрылись в сладком предвкушении.
— Я должен тебе кое в чем признаться, — расстроенно, но решительное сообщил Серый.
— Ты женат? — екнуло у меня сердце: вспомнилась некая Олеся.
— Я? — искренне удивился мужчина-мечта. И с облегчением рассмеялся: — Вот чего нет — того нет. Карина, мне…
Не дав продолжить, я приложила пальцы к его губам.
— Ну уж нет! Все скандальные разоблачения — потом. В смысле… разоблачение — сейчас же.
И я решительно потянула вверх его майку. Бесчинствовать, так бесчинствовать!
Мое взвешенное мудрое решения отложить все, что требует мозговой деятельности, отложить на завтра — категорически поддержали. Тихо, с намеком на рычание, простонали:
— Кар-рина-а… О боже, Кари-ина… — и впились в мои губы жадным поцелуем.
Как и куда делась вся прочая одежда, я не очень-то поняла. Слишком сильно кружилась голова, слишком остро ощущались касания рук, губ и всего его тела, слишком горячо и нетерпеливо дрожало что-то внутри, требуя сейчас же, немедленно — всего. Его всего. Мне. И меня всю — ему.
До спальни мы не добрались. Что это такое вообще, спальня? Не знаю. Не помню. Плевать! Зато в этом доме на краю света оказалась изумительно мохнатая и мягкая шкура на полу. Никогда раньше не думала, что вцепиться всеми пальцами в медвежью шкуру и бесстыдно громко стонать, и орать, и снова стонать, зажмурившись и не помня ничего, кроме имени своего мужчины — Серый, Сережа, Сере-е-ежа, мать твою, еще, да!.. — может быть так…
 
Так хорошо и правильно.
И смотреть на своего мужчину, мокрого от пота, довольного, лениво растянувшегося на этой самой шкуре — тоже.
За окном — за тремя окнами, выходящими на две стороны — было сумрачно и лило, как из ведра. Настоящий тропический ливень. А здесь, внутри прекрасного гостеприимного дома — было тепло, сухо и… безопасно. Никакие Платоны с их семейными ценностями не доберутся. И вообще. Иногда оказаться отрезанными от мира — прекрасно. Изумительно.
— Не шевелись, — велела я, погладив ладонью чуть мохнатую грудь.
В меру мохнатую. Так, чтобы волоски приятно щекотали, и в них можно было зарыться пальцами, но чтобы не медведь. Впрочем, если все медведи такие, как Серый… м-м… очень эротичный медведь. Красивый, сильный, выносливый, двигается так… м-м-м… хорошо двигается. С пониманием…
Интересно, есть и тут карандаши и бумага? Или ручка. Или уголь. Да что угодно, чем можно рисовать! Вот прямо так рисовать — на шкуре, расслабленного, довольного. Моего.
— М?.. — на меня открыли один бесстыжий глаз.
— Лежи так и не шевелись, — повторила я.
— Или ты меня съешь? — Его улыбкой можно было искушать Еву. Не только улыбкой, им всем.
— Не съем, так понадкусываю, — грозно выдала я, подорвалась и принялась искать необходимое.
Нашла — чертежную бумагу и кохиноровские карандаши, явно недавно пользованные. Включила торшер, чтобы освещал мою натуру. И устроилась рядом, в низком кресле, с папкой на коленях. Правда, долго Серый не пролежал. Ну, может, с полчаса. Пока у него в животе не забурчало. И морда не стала виноватая и смущенная.
— Может, после ужина продолжим? И вообще, покажи!
— Полработы, — покачала головой я. — Дорисую — покажу.
— Ладно. Только сначала есть. А то я тебя понадкусываю.
Мы и в самом деле продолжили после ужина — там же, на медвежьей шкуре. Чем бог послал. И я снова его рисовала. Впервые за несколько лет — просто рисовала, потому что не могла иначе…
И целовала, и подставлялась под его нежные руки, потому что не могла иначе.
А потом… а потом я сама не заметила, как уснула в его руках. С мыслью о том, что хотела бы провести вот так вечность. Длинную, бесконечную вечность сроком до завтрашнего утра, когда реальность так или иначе явится в наш заповедник. Но сейчас — я засыпала рядом с мужчиной, в которого как-то нечаянно влюбилась, и не хотела думать ни о чем другом.
Хотя бы до завтра. 
  
Глава пятнадцатая 
 
Во мне то булькает кипенье,
То прямо в порох брызжет искра.
Пошли мне, Господи, терпенья!
Но только очень, очень быстро.
(с) Игорь Губерман
Карина
Какое счастье — проснуться от поцелуя. Сладкого. Манящего. Потянуться навстречу не раздумывая, всем телом, засмеявшись от того, что сердце забилось в предвкушении. И…
— Карина, — снова легкий поцелуй. И почему это он с оттенком сожаления? — Карина, вставай. Вставай, солнышко мое.
Я нехотя распахнула глаза, вслушиваясь в странный нарастающий гул за окном. Как будто дождь шел-шел и дошел до водопада. Прямо по стеклам. Стало жутковато, но Сергей был спокоен.
 
— Одевайся, милая. Тут у нас немного потоп, — буднично доложил он. — Связи нет. Дом я обесточил, а то подвал уже заливает. Машину, похоже, унесло.
— Что? Машину?..
Я вскочила, обернувшись простыней, и побежала к окну — рассмотреть, что происходит за сплошной пеленой дождя. Прилипла носом к стеклу и… Вы когда-нибудь были на дне моря? Я — нет. До этого момента. Такое ощущение, что дом превратился в батискаф и погружается все ниже и ниже — или выше, или куда-то еще, я совершенно потерялась в направлениях.