Мария I. Королева печали

– Я скучал по вам, мое возлюбленное дитя. – Он прижал дочь к своему усыпанному драгоценными камнями дублету.
– Я тоже скучала по вам, отец.
Мария имела в виду не бесконечные месяцы разлуки, а скорее человека, которым тот когда-то был.
Мать по-прежнему была нежной и любящей. Было отрадно видеть, как, сидя на своем законном месте рядом с отцом, она украшала своим присутствием празднества. Тем не менее Анне Болейн явно хотелось обозначить свое присутствие. Марию злило, что некоторые придворные увивались вокруг Анны и толпами стекались в ее покои, оставляя в одиночестве законную королеву. Снедаемая яростью, Мария смотрела, как Ведьма горделиво прохаживается по залу, не выражая почтения ни ей, принцессе, ни ее матери-королеве.
  
Однажды утром, когда Мария осталась наедине с королевой в ее покоях, та, с беспокойством посмотрев на дочь, сказала:
– Мария, у вас встревоженный вид. И вы похудели.
– Ну и что удивительного? – вспылила Мария. – Разве я могу быть счастлива, когда на моих глазах творится явное безобразие и нами открыто пренебрегают?! Я ненавижу ее! Она порочная женщина. Мадам, как мой отец может так с вами поступать?
– Тише, дитя! Вы не можете говорить о нем в подобном тоне. И вы должны быть милостивы к леди Анне ради него.
– Миледи матушка, вы, с вашим ангельским терпением, просто святая! Но я при всем желании не могу быть такой, как вы. – Мария с трудом сдерживала слезы.
Мать ничего не ответила. Даже в ее нынешнем положении она не критиковала отца, по крайней мере при дочери. Но на Рождество у Марии возникло стойкое ощущение, что родители поссорились. Отец, пестуя свои обиды, почти не разговаривал с женой. Он пребывал в мрачном настроении все двенадцать дней праздников. Даже в Двенадцатую ночь, когда во время маскарада, игр и роскошного пиршества король и королева сидели рядом на тронах, отец непрестанно жаловался на бесконечное затягивание дела в Риме и на то, как плохо обошелся с ним папа римский. И мать перестала уговаривать его немного развеселиться, хотя бы ради Марии.
В ту ночь королева пришла в спальню к дочери:
– Вы не должны переживать из-за отца. Он сейчас как одержимый, но я уверена, это безумие пройдет и его природные добродетели в конце концов победят. Вот если бы я могла удержать короля возле себя всего лишь на два-три месяца, совсем как когда-то, то наверняка заставила бы его забыть о разводе.
Мария с трудом заставила себя улыбнуться. Мать – да благословит ее Бог! – всегда старалась видеть в людях только хорошее, а беззаветная любовь к отцу сделала ее слепой к его жестокости. Но Анна Болейн была умной женщиной. Она ни за что не позволила бы королю проводить слишком много времени с женой, а он, находясь в плену ее чар, не догадывался, что им бессовестно манипулируют.
1531 год
Крайне неохотно – ей не хотелось оставлять мать в столь прискорбном положении – Мария подчинилась воле короля и после Нового года переехала в Хансдон, вернувшись к ежедневной рутине занятий, молитв и активного отдыха, хотя зима выдалась лютой и гулять в садах было слишком холодно. Поэтому Мария много времени стояла на коленях в часовне и молилась, чтобы Господь вразумил отца, направив его на путь истины.
Как-то в феврале, когда Мария сражалась с латинским текстом, в классную комнату ворвалась леди Солсбери:
– Прошу прощения, доктор Фетерстон, но у меня новости из Лондона, и вы, Мария, должны их узнать. Король провозгласил себя верховным главой Церкви Англии.
– Но главой Церкви является папа римский, – пролепетала Мария, не веря своим ушам. – Как мой отец может быть верховным главой?
– И действительно, как? – эхом откликнулся ошарашенный доктор Фетерстон.
– Леди Эксетер пишет, что король запугал духовенство и таким образом заставил удовлетворить его прихоть. Архиепископ Уорхэм и епископ Фишер согласились называть короля верховным главой, но со следующей оговоркой: «Насколько это допускает закон Христов». – Леди Солсбери была бледной как полотно.
– Не сомневаюсь, закон Христа ничего такого не позволяет, – пробормотал доктор Фетерстон. – Неужели все это означает, что король повернулся спиной к папе римскому?
– Конечно нет! Он не зайдет так далеко.
– Это отнюдь не означает, что он не провозгласит нечто более серьезное, если все пойдет не так, как он того хочет. – Доктор Фетерстон поспешно захлопнул рот и повернулся к Марии, которая смотрела на него с неприкрытой тревогой. – Прошу прощения, ваше высочество. Мне не следовало делать столь категоричных заявлений.
– Ничего страшного, – дрожащим голосом, с запинкой ответила Мария. – Я потрясена не меньше вас. Мне невыносимо об этом думать. Мой отец – защитник веры. Тогда почему он третирует его святейшество? Отец не может быть верховным главой Церкви Англии… Это просто невозможно…
– Тем не менее, – опомнившись, перебила воспитанницу леди Солсбери, – для нас будет разумнее держать при себе свое мнение. Если за королевой следят, то не исключено, что и за нами тоже.
Мария прикусила язык. Хотя ей много чего хотелось сказать.
* * *
В марте Мария начала болеть. Она не могла проглотить ни кусочка, и ее так сильно тошнило, что она не решалась покинуть спальню. Леди Солсбери велела воспитаннице лежать в постели и обратилась к придворному врачу. Он пустил больной кровь, чтобы сбалансировать соки в организме, проверил мочу и прописал настойку из полыни, мяты и мелиссы. Полынь, сказал врач, следует принимать в малых дозах, поскольку передозировка может быть смертельной. Леди Солсбери лично сходила в кладовую и, совершив набег на сундук с сушеными травами, приготовила зелье.
Мария лежала в постели, чувствуя себя глубоко несчастной и тоскуя по матери.
– Как бы мне хотелось, чтобы она была здесь! – расплакалась Мария, когда леди Солсбери, шепча слова утешения, убрала очередной накрытый тазик с рвотой.
– Уверена, она наверняка была бы здесь, если бы могла, – уклончиво ответила она, и Мария догадалась, что та что-то скрывает.
– Тогда почему ее нет? – всхлипнула Мария.
И леди Солсбери, слегка замявшись, ответила:
– Королева пишет, что умоляла вашего отца позволить ей навестить вас, и он сказал, что при желании она может даже остаться здесь. Мое дорогое дитя, если ваша мать приедет сюда, король наверняка станет утверждать, что она его бросила. Поймите, она не может идти на подобный риск, поскольку в таком случае не сумеет защитить ваши права, которые она готова отстаивать даже ценой собственной жизни.
Эти слова вызвали у Марии новый поток слез. Отец поставил ее мать в безвыходное положение, и, похоже, намеренно. Неужели он не понимает, как сильно она, Мария, нуждается в материнской ласке? Да и вообще, как она сможет поправиться, чувствуя себя такой несчастной?
Болезнь не отступала. Восемь дней организм Марии отказывался принимать пищу. Она ужасно похудела. Врач выглядел заметно обеспокоенным.
– Что ж, я не могу прописать принцессе то, в чем она действительно нуждается. Я так и доложу королю! – заявил он в середине марта.
Мария затаила дыхание. Отец наверняка не останется равнодушным.
* * *
Неделю спустя, когда Мария с трудом заставила себя проглотить ложку еды, в комнату с улыбкой вошла леди Солсбери:
– Мария, дорогая, король распорядился, чтобы вас отвезли в Ричмонд. Там к вам присоединится ее милость королева.
Мария снова разрыдалась, на сей раз от радости. И вот после долгого утомительного путешествия она прибыла в Ричмондский дворец, где, к своей величайшей радости, очутилась наконец в теплых материнских объятиях. Что стало для нее лучшим лекарством.
  
Мать не смогла скрыть своего ужаса от внешнего вида дочери.
– Мы сделали все, что смогли, – заверила королеву леди Солсбери; хроническое недосыпание наложило отпечаток смертельной усталости на ее осунувшееся лицо.
– Я в этом не сомневаюсь. Но теперь я здесь.