"Фантастика 2023-127" Компиляция. Книги 1-18 (СИ)

— Там, — Гомер указал пальцем в сторону юга. — Там территория вечного зла. Земля боли, разодранная на кровоточащие куски безжалостными бандами и адскими культами. Сатанисты, маньяки и людоеды, погань и перхоть, восставшая из ада. Поклоняются демонам, вершат жертвоприношения, только и ждут, чтобы вырвать из твоей груди сердце и скормить его своим тварям.
— А праведники? — спросил кто-то. — Праведники там есть?
— Разумеется, — вздохнул Гомер. — Господь не оставит землю свою без держания. Есть там и праведники. Но очень мало. Ибо тяжко поддерживать свет Добра средь праха и в терниях. Праведники там стонут под пятой падших. И только и думают, как бы спасти своих дщерей из ада.
Я подумал, что Гомер, наверное, несколько преувеличивает. Может, они там, конечно, и стонут, но чтобы отдавать своих девчонок… Они что, дураки совсем? Наоборот, беречь их надо. Я бы и за порох не отдал. За весь. И за корову, наверное, тоже.
— А как? — спросил Ной. — Как же нам отличить праведника от поганого?
— По делам, — Гомер знал ответы на разные вопросы, это мне в нем очень нравилось. — По делам их отличите. Праведник никогда в вас не будет стрелять. Праведник вас никогда не обманет. Праведник никогда не бранится черным словом. Так что вы легко отличите чистое от поганого. И если видите поганое — то не размышляйте — или стреляйте, или бегите. Остальное узнаете по пути. Кто со мной — шаг вперед. Мы вернемся и начнем новую жизнь.
Вперед шагнули шестеро. Всего. И Старая Шура. Остальные молчали и глядели в сторону.
Шестеро, от пятнадцати до восемнадцати, если не считать Гомера, конечно.
Старую Шуру мы, конечно, не взяли.
  
Глава 3
 
Дмитровское шоссе
 
Проснулся рано, проверил карабин, порядок. Прочитал Пробудительный тропарь.
Мне он особо нравится — прочитаешь его, раз — и сразу сил прибавляется, только читать надо особо, как бы внутренне подпрыгивая. Хотя, конечно, непонятно в нем много — например, мрецы в норах не живут, а ведьмы никак уж в кожуре не прячутся. Я тогда у Гомера про это спросил, а он покраснел вдруг так, и сказал, что у искусства свои законы, и вообще, надо не спрашивать, а верить и заучивать наизусть, и вообще он лучше знает. А у меня память хорошая, я все двенадцать тропарей еще в пять лет запомнил, сам даже потом мелких учил.
Вот и сейчас. Тоже. Прочитал, как бы внутренне подпрыгивая, настроение сразу увеличилось, захотелось немедленно, вот прямо тут кого-нибудь поганого успокоить. Но я не торопился, прислушался. Все вроде как надо. Сердце ровное, секреция в норме. Пальцы чешутся. На правой.
Посмотрел.
Наросла кожа. На безымянном, среднем и указательном. Нехорошо. Вынул скребок, принялся сдирать. Пальцы должны оставаться чувствительными — а как еще стрелять-то? Показалась кровь, остановился. Хватит, когда назреет новая тоненькая кожа, я буду чувствовать спусковой крючок тонко, стачивать пальцы — это такой старинный обычай у всех настоящих стрелков. Для проверки взвел курок и немножко погладил крючок, он играл под пальцем, механизм был уравновешен и настроен идеально. И смазан — настоящим самолетным жиром, нежным и прозрачным.
Карабин пребывал в порядке и готовности, я выглянул наружу.
Уже было видно солнце, оно висело в белесой небесной мгле и выглядело чумазым, с левого края темнела видимая заедина, отчего казалось, что солнце ухмыляется, смешно ему, как мы тут выворачиваемся, а вообще плохая примета.
Протер глаза.
Ничего, нормально, жрать хочется. Оставались сушеные караси и немного морковных корней, но я решил оставить их на случай непредвиденных обстоятельств.
Выбрался, огляделся, послушал воздух. Вокруг все вроде спокойно, чуть вдалеке и вправо старые, проржавевшие до широких дыр вагоны, еще правее вышка. Люди раньше любили вышки ставить, Гомер говорил, что через них связь осуществлялась. Хорошая вышка, метров, наверное, сто в высоту, поросла каким-то мхом, наклонилась и походила на заскорузлейший ведьмин палец. Слева холмы, на них поломанные, как зубы, стены. Подсолнухами поросли. Спокойно вроде. Утром всегда спокойно, поганство после ночи отдыхает в логах, поэтому после восхода некоторое время можно чувствовать себя в безопасности. Ну, разве что жнец пробежит, но от жнеца в дупло не спрячешься.
 
— Ной, — позвал я.
— Ну…
Показался Ной. Заспанный развинченный, я удивляюсь, как он вообще до сих пор жив. Столько народу перемерло, а он ничего. Наверное, тоже праведник.
— Сиди здесь, — велел я. — Карабин проверь. И жди меня, я за пожрать схожу. Понял?
— Ну…
Ной принялся отряхиваться от налипшей за ночь разности, от пластмассовых пузырьков, бутылок, прелых веревок, даже парочка мышей, пригревшихся ночью, из него вывалились. Я отправился к подсолнухам. Холмы, цветы, в таких местах всегда с едой легко. Тетерки-перепелки, а повезет, так и змею витаминную зацепишь — потом неделю можно не есть — и все время бодрый и радостный дню.
Путешествовал я по неглубокой траве и как раз думал про такую вот змею, но встретил кролика. Возле холма, видимо, тут у них как раз гнездовище подземное. Кролик занимался своими травяными делами, рылся, шевелился и горя себе не знал, по поводу утра пребывал в беспечности. Я приблизился на достаточное расстояние и коротким движением метнул колотушку.
Колотушка — первое оружие, которому обучается человек. С восьми лет. С обеих рук. Кидать надо предплечьем, резко.
Кролик ничего, конечно, не заметил. Брыцк — и готов, упал. Лежал, белый на зеленом.
Я поглядел в небо — нет ли кречета или сокола — они любители перехватывать добычу. Но небо было чисто, воздушные хищники не разогрели еще свои сердца. Кролика требовалось подобрать, я сделал движение… и остановился.
Ужин лежал совсем недалеко, метрах в десяти всего лишь, протяни руку. Не знаю уж почему, но я продолжал стоять. Кролик показался мне слишком белым. Нет, белые кролики встречаются, это не редкость, их много. Но этот кролик выглядел уж как-то очень бело, как самый первый утренний снег, не испорченный следами.
Я стоял и смотрел. Минут десять, не меньше, так что даже подтянулся Ной.
— Что там? — спросил он. — Бобра убил?
— Не… Кролика вот.
— А чего не берешь? Жрать охота, пожарили бы, вона какой жирный…
Ной облизнулся и шагнул к кролику.
Я поймал его за шиворот, оттащил назад.
— Ты чего? — удивился Ной. — Жрать охота…
— Тебе бы все жрать! — прошипел я. — Уже все прожрал.
— Можно подумать, ты не жрешь, — обиделся Ной. — Кролик большой, в нем мяса, наверное, килограмма два! Чего боишься-то?
— Мухи не садятся, — сказал я.
— Что?
— Мухи не садятся. Кролик мертвый, лежит, кровит, а мухи не садятся.
Я сунул Ною трубу, Ной смотрел долго.
— Да, не садятся. И что?
Я покачал головой.
— Что, не понимаю?
— Тут много мух. Вот на тебе даже мухи есть.
— Нет на мне мух! — огрызнулся Ной.
— На тебе есть, потому что ты воняешь. И на кролике должны. Мухи чуют. А нет их. Почему?
Ной злобно плюнул.
— Почему-почему, я тебе могу тысячу причин назвать почему! Может, этот твой кролик в газойль вляпался. Или еще куда. Знаешь, муха не на каждого ведь еще и полезет…
— Это точно. Но не знаю… Крутом полно всякого зверья голодного, а никто пока не явился. Подозрительно.
Ной недовольно пнул землю.
— Давай решай скорей — подозрительно — не подозрительно. Или берем, или уходим. Вон вышка как ведьмин палец совсем, грибов накопать, туда пойдем.
Я кивнул. Под ведьмиными пальцами грибы на самом деле растут. С помощью Папы можно найти, у него нюх хороший.
— Ладно, пойдем, — сказал я.
— А колотушка?
— А, — махнул я рукой, — другую вырежу. Или…
— Давай Папу попробуем, — предложил Ной. — Привяжем к веревке и туда кинем. Посмотрим.
— Я тебя лучше кину! — разозлился я.
Хотя идея была неплохая. Папа чует, пусть кролика прочует. Я взял у Ноя клетку с Папой и направил его в сторону кролика.