Уитни, любимая

Клейтон почти бегом вернулся в спальню и облегченно вздохнул, увидев, что Уитни стоит у возвышения и неотрывно смотрит на гигантскую кровать. При свете свечей он видел полное страха и недоверия лицо: по-видимому, воспоминания опять терзают ее!
Он подошел поближе, так что длинная тень легла на противоположную стену.
Уитни взглянула на него, и Клейтон заметил, что она тщетно старается скрыть ужас за очаровательной улыбкой.
– Скажите, кто вы на самом деле? – заговорщически спросила она, как тогда, на маскараде у Арманов.
– Герцог, – признался он, поддержав ее игру. – И еще твой муж. А ты кто?
– Герцогиня! – воскликнула Уитни со смесью радости и недоверия.
– И еще моя жена?
Уитни кивнула и радостно рассмеялась. На мгновение Клейтон представил прежнюю дерзкую богиню с пурпурными и желтыми цветами, вплетенными в волосы. И вот теперь он видел ее стоящей у постели и неожиданно вдруг понял, что вовсе не важно, овладеет он ею сегодня или нет. Самый драгоценный дар – это она сама, и главное, что Уитни принадлежит теперь ему. Он добился этого, она действительно его жена!
Восторг и торжество охватили его, вскипели в жилах пенящимся шампанским.
– Моя покорная жена? – поддразнил Клейтон, подчеркивая слово «покорная».
Уитни снова кивнула, и в ее глазах засверкали веселые искорки.
– Тогда подойди сюда, моя покорная жена, – хрипло сказал он.
Уитни испуганно дернулась, но послушно направилась к нему своей плавной, грациозной походкой. Именно сейчас Клейтон увидел, что на ней надето, и едва не застонал. Ее пеньюар из тонкого белого кружева почти не скрывал ни упругих грудей, ни длинных ног, ни тонких рук, а при виде нежной плоти, обнаженной вырезом корсажа, его снова пронзило жгучее, смешанное с прежним сожалением желание.
Уитни остановилась в нескольких шагах от мужа, охваченная ужасом и смятением, словно хотела приблизиться, но не могла заставить себя.
– Насчет… насчет твоего обещания, – пробормотала она нерешительно. – Помнишь?
Помнит ли он свое обещание?
– Помню, малышка, – спокойно кивнул Клейтон и, шагнув к ней, нежно обнял, пытаясь не обращать внимания на то, что почти обнаженные груди прижимаются к тонкой ткани его сорочки. Он хотел поцеловать Уитни, но боялся – слишком сильно она дрожала. Поэтому он просто держал ее в объятиях, медленно гладя длинные блестящие волосы.
– Когда я была маленькой, – почти всхлипнула она, – часто, лежа по ночам, воображала, что в шкафах скрываются… всякие… создания…
Она внезапно замолчала, и Клейтон ободряюще улыбнулся.
– В моих шкафах лежали игрушечные солдатики. А в твоих? – тихо спросил он.
– Чудовища! – прошептала Уитни. – Огромные, уродливые, с острыми когтями и ужасными глазами навыкате. – И, прерывисто вздохнув, добавила: – В этой комнате тоже полно чудовищ… отвратительных воспоминаний… прячущихся в темных углах… и под… под кроватью…
Раскаяние стальными тисками сжало сердце Клейтона.
– Знаю, любимая, знаю. Но тебе нечего бояться. Сегодня я ничего не попрошу у тебя. И сдержу слово.
Уитни чуть откинулась назад, чтобы получше рассмотреть его лицо. В этот момент она казалась такой прелестной и беззащитной, что Клейтон в тысячный раз казнил себя за то, что совсем недавно, потеряв рассудок, так жестоко ранил ее. Уитни попыталась сказать что-то и не смогла. Вместо этого она просто прижалась щекой к его груди и обхватила руками за талию.
Прошло несколько минут, прежде чем она справилась со страхом и пробормотала:
– По ночам я лежала без сна, боясь тех, что сидели в шкафу.
И когда больше не могла вынести неизвестности, бросалась через всю комнату, распахивала дверцы и заглядывала внутрь.
Клейтон улыбнулся про себя. Как это похоже на нее – ненавидеть любое промедление, собственную трусость и смело бросаться навстречу опасности, презрев мрак и мифических чудовищ.
Она снова заговорила так тихо, что Клейтону пришлось напрячь слух.
– Шкафы всегда оказывались пустыми. Никаких чудовищ… ничего страшного… – И, упрямо наклонив голову, призналась: – Клейтон, я не желаю проводить нашу брачную ночь одна в твоей постели, боясь того, что таится в тени.
 
Рука Клейтона замерла было в воздухе, но он тут же заставил себя продолжать мерно, успокаивающе гладить Уитни по голове, давая ей время передумать.
– Ты уверена? – негромко спросил он наконец.
Уитни молча кивнула.
Клейтон, нагнувшись, подхватил ее на руки и понес к большой кровати, где сам же и внушил ей когда-то, каким унизительно-мерзким может стать акт физической любви, обещая себе, что на этот раз каждый его жест, каждое движение будут такими деликатными, что вытеснят из ее памяти ужасные воспоминания.
Поставив Уитни на возвышение, Клейтон трясущимися руками развязал ленты пеньюара и осторожно распахнул белые кружева.
Плечи, словно выточенные из слоновой кости, и нежные полушария грудей, увенчанные розовыми маковками, казалось, просвечивают насквозь в пламени камина.
– Боже, как ты прекрасна! – выдохнул Клейтон и почувствовал, как она содрогнулась, когда его ладони скользнули по ее рукам и тонкий пеньюар сполз на пол. Он прильнул к ее губам в долгом сладостном поцелуе и, одним движением откинув тяжелые покрывала, уложил Уитни на прохладные простыни.
Уитни закрыла глаза и отвернула голову, но Клейтон заметил, как краска заливает ей лицо. Видя ее смущение, Клейтон поспешно потушил свечи, горевшие на ночном столике, и, поскольку боялся оставить Уитни наедине с воспоминаниями, разделся прямо у постели, лег рядом и нежно привлек Уитни к себе. Она мгновенно замерла, превратившись в некое подобие статуи. Клейтон осторожно провел рукой по ее обнаженной спине, и Уитни буквально одеревенела. Он отнял руку и откинулся на подушки, положив ее голову себе на грудь.
Уитни часто и прерывисто дышала, а ведь он старался даже не касаться ее. Иисусе, как он ненавидел себя за то, что сделал с ней той ночью! Она была напряжена, как натянутая струна, и если Клейтон не поможет ей расслабиться, то обязательно причинит боль, как бы ни старался быть нежным и бережным.
Он прикрыл ее и себя простыней, чтобы она не слишком стеснялась собственной наготы.
– Я хочу сначала поговорить с тобой, – объяснил он.
На лице Уитни отразилось такое облегчение, что Клейтон невольно хмыкнул: Уитни выглядела так, словно в последнюю минуту избавилась от грозившей ей казни на гильотине.
– Милая, постарайся, если можешь, выкинуть из головы все, что случилось тогда. Я хотел бы также, чтобы ты забыла все услышанное ранее о том, что происходит между мужем и женой в постели, и просто выслушала меня.
– Хорошо, – шепнула она.
– Выражения такого рода, как «покорилась ему» или «взял ее», никогда не должны употребляться, если речь идет о подобных отношениях. Однако я понимаю, что именно ты об этом думаешь. Первое предполагает долг, выполняемый с явной неохотой. Второе – просто насилие. Я не собираюсь «брать» тебя, и ты не будешь мне повиноваться. И не почувствуешь никакой боли. – И, нежно улыбнувшись, пояснил: – Нет в тебе никакого уродства. Ты – само совершенство.
Он нежно обвел пальцем контуры ее лица.
– То, что должно неизбежно случиться между нами – это соединение, слияние душ и тел, рожденное моим желанием быть как можно ближе к тебе, стать частью тебя. Малышка, поверь, находясь в тебе, я не беру, а даю. Отдаю свое тело тебе, как раньше отдал любовь и мое кольцо в знак нерушимого союза. Отдаю семя своей собственной жизни и оставляю его в глубинах твоего тела, чтобы ты хранила его и берегла – символ моей любви и потребности всегда видеть тебя рядом.
В мерцающем оранжевом свете пламени камина Клейтон заметил, как Уитни поколебалась и чуть приблизила лицо в ожидании поцелуя. Очень медленно, боясь торопить события, Клейтон наклонился и начал целовать жену, долго, томительно, с мучительной нежностью, и она после нескольких мгновений напряженного пассивного ожидания приложила ладошку к его щеке и ответила на поцелуй с застенчивой, трепетной любовью, которую испытывала в этот момент.