Аут. Роман воспитания

Она остановилась возле высокой двери, открыла, пропустила Алексея вперед:
– Вот. Посиди там, у окна, а я за чайником схожу в другую лабораторию. Надо тебя хоть чаем согреть. У меня и пряники есть. Подождешь?
– Подожду.
Он вошел в комнату, почти квадратную, с высоким потолком, под которым горел одинокий пыльный шар люстры. Других источников света не было. На столах – бумаги, пробирки, книги. Из шкафов торчат папки, листы, корешки книг и снова пробирки. Странная печь в углу на тумбочке подмигивает желтым огоньком. За мутными окнами – дождь, за дождем одинокое дерево посреди квадратного дворика, на нем обреченный желтый лист. И еще – лужа, большая, во весь двор, холодная.
Алексей сел на стул, положил руки на батарею – еле теплая – и стал дрожать всем телом.
– Ты бы снял плащ, он весь мокрый, – раздался Танин голос.
– Ничего, ничего… – пробормотал Алексей, глядя на лист за окном.
– Ты какой-то странный, ты не заболел? Давай-ка чай пить. Сейчас согреется. Тебе меду положить?
– Положи, положи, – не поворачиваясь.
Она воткнула провод в розетку, стала доставать из шкафчика со скрипучей дверцей чашки-ложки-сахар-мед. Он по-прежнему не шевелился, не оборачивался и казался ей со спины всклокоченным вороненком: черные спутанные волосы, фрагмент профиля – тонкий с горбинкой нос и красный полумесяц уха. Ее поразило его ухо – прихотливой, точно барочной формы с прилепленной к шее мочкой. Она вспомнила, как читала в одном серьезном исследовании про такие уши что-то неприятное, неожиданно неприятное, про то, кажется, что обладатели таких ушей могут быть внезапно и немотивированно жестокими. Да еще этот свет, к которому она вроде бы и привыкла. Как-то заходил за ней сюда отец и с порога выдал: «Мышиное у вас освещение, у мышей в душе такое – дрожащее!». Свет выпятил в ней ощущение себя именно такой мышью, над которой готовятся произвести некий безнадежный эксперимент.
– Плохо тут, мышами пахнет, – сказал он в окно своему отражению.
– Да нет тут мышей, – машинально защитилась она. – Иди чай пить.
– Да. Чай, – в ответ.
– Что с тобой? Ты заболел!
– Я? Хе-хе. Я сильный, я знаешь, какой сильный! Жалко, солнца нет. В Дании тоже – как пойдет дождь, так кажется, что солнца никакого и нет, и не было, и не будет. А в Сан-Диего – наоборот – солнце. Как будто не бывает дождей. Странно, да?
– Да, наверное. Иди, я чай налила и мед положила. А мне еще закончить надо, результаты записать, я посижу в соседней комнате, ладно?
На этих словах Алексей наконец обернулся и внимательно осмотрелся. В промежутке между шкафами увидел дверь, которая, очевидно, и вела в соседнюю комнату.
Она взяла свою чашку, бумаги, пошла туда, но дверь за собой не закрыла. Алексей поднялся и заглянул в ту комнату – там стоял огромный пустой стол, только графин, тоже пустой, посередине, и разнокалиберные стулья повсюду. По стенам – портреты людей с бородами и без. Куцый шкафчик с бумагами в углу. И больше ничего, только окна, отчего эта куда менее просторная по сравнению с первой комната казалось огромной и светлой. Даже дождь за окном выглядел здесь по-другому, не слишком безнадежным.
Алексей взял чашку, отпил глоток, поставил на место. Вид у него был уже вполне решительный. Он стоял и глядел в ту комнату, где Таня быстро-быстро писала в тетради, подчеркивая то красным, то зеленым фломастером. Наконец, она, кажется, закончила, закрыла тетрадь, потом снова открыла, что-то перечитала, опять закрыла, встала, положила ее на полку в шкафчик.
– Я готова! – сказала громко. – Согрелся?
– Да, согрелся, – и он шагнул в комнату.
II
Она заметила перемену в его взгляде, в движениях, решительных, порывистых. Он посмотрел на нее очень внимательно и улыбнулся. Потом подошел к окну и попытался сдвинуть щеколду рамы вниз – та не поддалась, но он уперся, налег всем телом и сдвинул.
– Это зачем? – спросила Таня.
– А, сейчас, сейчас, хочу окно открыть.
– Зачем?
– Хочу.
Он взобрался на подоконник и потянул верхнюю щеколду, та сдвинулась легко. Спрыгнул. Она стояла, а ей бы уйти.
 
Он уже подошел к двери, вынул ключ с другой стороны, закрыл дверь на ключ, положил его в карман.
– Ты что?
Он молча подошел опять к окну, распахнул его – в комнату ворвались ветер и дождь – принялся заливать подоконник и пол.
– Ты что-о-о?! – уже почти закричала она. – Алеша, закрой, мне холодно! И ты, ты простудишься!
Он молчал.
Тогда она решительно придвинула стул, влезла на подоконник (а ей бы этого не делать), захлопнула окно и попыталась закрыть щеколду.
Он вскочил следом и, прижимая ее к стеклу, начал говорить, медленно и улыбаясь.
– Ты же ангел, ангел, ты мой ангел, ты же видишь?! Мы полетим с тобой туда, туда, выше даже дождя…
Он обнял ее – жесткая, почти железная хватка. Попыталась их скинуть, но – клещи – они так сдавили ее, что она даже не могла вскрикнуть, только захрипела:
– Ты что, Алеша? Отпусти меня сейчас же, я закричу!
– Не надо, не надо кричать, мой ангел, не надо… – шептал он железным шепотом.
Она собрала все, как ей казалось, свои силы, чтобы вырваться, собрала хитро, так, чтобы он не заметил, – сначала внутренне, одной только волей, а потом напряглась и…
Он опередил ее, он животно учуял ее намерение, сжал еще сильнее как раз на вдохе. И она обмякла. А он, не отпуская ее из объятий, отодвинулся и быстрым движением вновь распахнул окно.
– Мы улетим. Вместе. Слышишь? Чего боишься? Ты же ангел, ангел! Ты же знаешь летать (откуда вдруг внезапный галлицизм?). Знаешь летать… Мне с тобой не страшно. Обними меня. Крепче. Крепче. Я с тобой. Я тоже, я тоже полечу. Я не боюсь туда. Не отпускай меня. Не отпускай.
Она слушала его механический хрипо-шепот и дрожала.
Она стояла спиной к окну, а он буквально по сантиметрам продвигал ее к самому краю. Он не торопился. За ее плечом он видел последний лист под валом дождя – дождь усилился.
Вдруг в небе проявились проплешины, ярко-синие, высокие. Небо сверкнуло в луже. Стало очевидно, что ненастью скоро конец, что начнется холод, окончательный ноябрьский холод.
– Мне холодно, Алеша, – прошептала она и внезапно поняла, даже не поняла, почувствовала, как можно остановить этот безумный взлет.
– Мне очень холодно, Алеша, – повторила она, уже не жалобно, а неожиданно уверенным голосом. – Я такая мерзлячка!
Его хватка немного ослабла, сверхмедленный вальс к краю приостановился. Она ощутила перемену и ухватилась за соломинку разума:
– Ты сильный, ты закаленный, я знаю, ты очень сильный, но я, Алеша, совершенно не переношу холод (как хорошо, что я не успела показать ему свой ужас в полной мере!). Давай оденемся хотя бы, или я оденусь, ты ведь не заболеешь, а я такая нежная!
– Я дам тебе свитер! – Алексей ослабил хватку, отпустил одну руку и принялся стаскивать с себя одежду.
– Он мокрый! Не терплю сырости. Надо спешить, принеси пальто… И… и зонтик…
Она ощущала не страх, не ужас, а какое-то предельное, воспаленное вдохновение. Она уверена была, она чувствовала, что у нее получится…
– Хорошо! Только стой здесь!
Он, видимо, тоже что-то почувствовал, как чувствуют сумасшедшие – седьмым чувством. Но и – по-сумасшедшему также – одновременно верил в ее искренность.
Он соскочил с подоконника, отпер дверь, но ключ, ключ вынуть не забыл, повернул его с другой стороны.
– Где оно?
– В шкафу висит, у двери! – вдохновенно врала она. Пальто висело в другом шкафу, но дорога была каждая секунда.
Она сползла бесшумно с подоконника…
– Тут его нет!
– Посмотри в другом!..
Примерилась и с невероятной для ее хрупкой фигуры силой придвинула стол к двери. Как звонить охранникам, она, конечно, не знала, в голове только вертелись, светились 02-02-02-02…
Разумеется, мобильный остался в сумочке в той комнате.
– Что ты делаешь?! Ты не хочешь лететь! – он уже вовсю давил на дверь с той стороны.