Хромой из Варшавы. Книги 1-15 (СИ)

– Там, где и положено быть комнате хозяйки: три окна в эркере второго этажа. Выходят, разумеется, в парк...
– В парк, – эхом отозвался Морозини, задумавшись, он едва не забыл поблагодарить Мари-Анжелину.
Вовремя вспомнив о своем упущении, Альдо не поскупился на самые теплые слова, однако рассчитывая быстро отделаться от своей собеседницы, он заблуждался: не только его мозг напряженно работал. Князь закурил сигарету и принялся мерить шагами гостиную, как вдруг услышал голос Мари-Анжелины:
– Проще всего – через крышу. Она почти соприкасается с нашей, а если запастись крепкой веревкой, можно добраться до балконов второго этажа. Это на тот случай, если вы сочтете нужным взглянуть, что же происходит в этой комнате...
Ошеломленный, Альдо уставился на старую деву, чья ничего не выражающая физиономия являла собой весьма странный образ невинности. Он даже присвистнул:
– Скажите на милость! Неужели на мессах в церкви Святого Августина приходят в голову подобные идеи? Блестящие идеи, должен признать!..
На сей раз собеседница одарила его торжествующей улыбкой:
– Господь вразумляет, когда на то воля Его. А я всегда стремилась помогать тем, кто в беде...
К ужасу старой девы, просиявший Морозини одарил ее двумя звонкими поцелуями в обе щеки. Покраснев до корней волос, Мари-Анжелина ретировалась мелкими торопливыми шажками.
Назавтра Альдо никуда не выходил. Почти весь день он провел в саду, рассматривая фасады и крыши стоявших почти вплотную друг к другу домов. План-Крепен была права: спуститься на веревке с крыши представлялось куда легче, чем пересечь половину сада Фэррэлса и взобраться по стене фасада, как он думал сначала. Морозини также выбрал время написать в Цюрих, чтобы банкир Симона Аронова мог сообщить ему, что скоро прибудет первый камень. Сиприен взялся лично отнести письмо на почту, так как Мина решила воспользоваться днем пребывания в Париже – она уезжала назавтра вечерним поездом, – чтобы посетить музей Клюни и посмотреть средневековые гобелены. Часы тянулись для Альдо бесконечно долго, казалось, никогда не станет достаточно темно, чтобы он смог незаметно осуществить свою вылазку.
Когда наконец в половине двенадцатого, одевшись так же, как в ночь своей первой встречи с Адальбером, и захватив длинную веревку, Морозини вышел на террасу особняка, он был немало удивлен, застав там Мари-Анжелину – в черном шерстяном платье и мягких войлочных башмаках она поджидала его, сидя прямо на полу, прислонясь спиной к перилам.
– Наша дорогая маркиза решила, что будет благоразумнее пойти вдвоем, – прошептала она, не дав ему и рта раскрыть. – Я покараулю...
– Так она в курсе?
– Разумеется! Было бы нехорошо, если бы она не знала, что делается под ее крышей... и на крыше тоже!
– Это просто смешно! И вообще, крыша – не место для девицы. Вы можете что-нибудь себе сломать, подвернуть ногу...
– Не беспокойтесь! В замке моих родителей четыре сторожевые башенки. Вы себе не представляете, сколько раз я туда забиралась! Я всегда обожала крыши. На них чувствуешь себя ближе к Всевышнему!
Время было не самое подходящее, чтобы постигать логику сей примерной прихожанки, которая, глазом не моргнув, возвела искусство домушника в христианскую добродетель, и Морозини в сопровождении своей нежданной помощницы полез на крышу. Он не собирался вторгаться в комнату Анельки – князь был намерен только посмотреть, что там происходит. Погода стояла теплая, одно из окон наверняка оставили приоткрытым; даже если занавеси задернуты, можно заглянуть в щелку. К тому же в комнате больной никогда не бывает совсем темно: обычно оставляют гореть ночник, чтобы облегчить работу сиделке.
С помощью Мари-Анжелины, безмолвной и бесшумной, точно тень, Альдо без труда спустился на балкон, опоясывавший третий этаж особняка, – он был гораздо ниже двух других этажей, где потолки достигали пяти метров. Он привязал веревку к балюстраде в том месте, где центральный эркер смыкался со стеной здания, и соскользнул на один из трех балконов с коваными железными перилами, куда выходили окна новобрачной. Окно, перед которым он приземлился, было закрыто, занавеси плотно задернуты.
  
Не отчаиваясь, Альдо перебрался на центральный балкон, самый широкий и богато украшенный, выходивший прямо на деревья парка. Тут он едва не вскрикнул от радости: двойная застекленная дверь была приоткрыта, и за ней мерцал слабый свет. Сердце ночного гостя учащенно забилось: если повезет, быть может, удастся пробраться к больной, поговорить с ней? С величайшей осторожностью, чтобы не скрипнула створка, он приблизился...
То, что он увидел, ошеломило его. Обтянутая голубой парчой комната была пуста, только на узком диванчике в углу спала Ванда. Пуста была и великолепная кровать, украшенная букетами белых перьев... Где же Анелька?
Альдо уже готов был совершить безумный поступок: войти, разбудить толстуху и спросить ее об этом, – как вдруг дверь тихонько открылась, и появился Фэррэлс. Равнодушно покосившись на спящую Ванду, он прошел в комнату и сел в кресло; вид у него был удрученный. Даже в скудном рассеянном свете ночника Морозини смог разглядеть, какое серое и осунувшееся у него лицо над темным шелком халата: судя по всему, сэра Эрика снедали тяжкие заботы. Похоже, он даже плакал... но почему?
Велико было искушение предстать перед этим человеком и поговорить с ним начистоту, выяснить, что его гнетет... Но Альдо все же предпочел бесшумно ретироваться и вернулся к своей спутнице, которая поджидала его на краю крыши. Мари-Анжелина сдерживала свое любопытство, пока они не вернулись в дружественный стан, – подвиг, который Альдо не мог не оценить, – но, едва оказавшись на террасе, выпалила шепотом:
– Ну что? Вы ее видели?
– Нет. Кровать пуста.
– И в комнате никого?
– Горничная спала на козетке, потом сэр Эрик вошел и сел. Наверно, чтобы в доме думали, будто он навещает больную...
– Иначе говоря, все эти рассказы о заразной болезни...
– Чистой воды ложь! Чтобы не подпускать любопытных...
– О-о!
Помолчав немного, Мари-Анжелина вздохнула:
– Завтра уж я все выспрошу у госпожи Кеменер!
– Что она может вам сказать? Как и все в доме, она уверена, что хозяйка больна.
– Посмотрим! Вот если бы мне напроситься в дом, осмотреться на месте...
Морозини не удержался от смеха: решительно, в Мари-Анжелине на старости лет проснулось подлинное призвание – секретного агента. Он подумал, что надо при случае сказать об этом Адальберу. Старая дева неглупа, ловка и горит желанием действовать...
– Поступайте по вашему усмотрению, – кивнул он, – но будьте осторожны! Это дело опасное. А вы так дороги тете Амелии.
– Она мне тоже! Но мы должны выяснить, что происходит! – заключила мадемуазель дю План-Крепен тоном военачальника, закрывающего заседание штаба...
Однако ей даже не пришлось ничего предпринимать. Бомба разорвалась на следующий же день: со страниц всех утренних газет в глаза бросались огромные заголовки: «Трагическая свадьба», «Юная супруга большого друга Франции похищена в ночь после бракосочетания», «Что сталось с леди Фэррэлс?» и другие не менее заманчивые.
Новость принесла, разумеется, Мари-Анжелина: отправившись к шестичасовой мессе, на площади Святого Августина она наткнулась на продавца газет, который как раз украшал свой киоск сенсацией дня. План-Крепен купила несколько газет и вихрем помчалась на улицу Альфреда де Виньи, забыв об утренней литургии. Красная и растрепанная, запыхавшаяся, как после марафонской дистанции, старая дева ворвалась в комнату Морозини и криком разбудила его.
– Вот! Ее похитили!.. Да проснитесь же, черт побери! Читайте!
Через несколько минут новость уже знал весь дом; стало шумно, как на птичьем дворе. За завтраком, поданным на час раньше обычного, шел жаркий спор, каждому хотелось высказать свое мнение. Все – за исключением двоих – сошлись на том, что похитители наверняка американские гангстеры: в газетах упоминалось о выкупе в двести тысяч долларов.