Хромой из Варшавы. Книги 1-15 (СИ)

– Почему бы нет? Нескромность весьма познавательна.
– Вы действительно археолог?
Чистые голубые глаза, не сморгнув, встретили взгляд Альдо.
– По призванию! После смерти Амсхеля моим первым долгом было помочь Симону, иначе, друг мой, я торчал бы теперь в Египте вместе со славным господином Лоре, который состоит на жалованье у Каирского музея и сейчас, вероятно, с завистью следит за раскопками, производимыми лордом Карнавоном и Говардом Картером в Долине фараонов... вкладывая такие средства, каких у нас никогда не будет. А что, мое упоминание о ловкости рук и вчерашняя вылазка вас смутили?
– Нет, что вы. Мне просто любопытно.
– Вот в этом я вас вполне понимаю. Но должен вас разочаровать: я не вор и не взломщик, хотя в слесарном деле далеко превзошел нашего доброго короля Людовика XVI. Я давно уже убедился, до какой степени это может оказаться полезным...
– Непременно учту ваш совет. А теперь пожелайте мне удачи... и спасибо за завтрак – все было превосходно!
Ближе к вечеру Сиприен в темном котелке и длинном черном пальто, застегнутом на все пуговицы, как для дуэли, отнес в особняк Фэррэлса визитную карточку Альдо и записку с просьбой о встрече. Ответ пришел через полчаса: сэр Эрик писал, что для него большая честь познакомиться с князем Морозини, и выражал готовность принять его завтра в пять часов пополудни.
– Ты пойдешь к нему? – спросила г-жа де Соммьер, которой этот визит совсем не нравился. – Лучше было бы пригласить его сюда.
– Чтобы он вообразил, будто вы готовы капитулировать? Я вовсе не иду с белым флагом, тетя Амелия, я собираюсь говорить о делах и не хочу впутывать в них вас...
– Будь осторожен! Этот проклятый сапфир опасная тема для разговоров, а мой сосед не внушает мне ни малейшего доверия.
– Это вполне естественно при ваших с ним отношениях, но успокойтесь, не съест же он меня.
Сам Морозини был абсолютно спокоен. Собираясь к Фэррэлсу, он вовсе не чувствовал, что заносит ногу над открытой западней – скорее ему казалось, будто он отправляется в крестовый поход. И хотя утром он, чтобы не пренебрегать советами Адальбера, посетил известный оружейный магазин, приобретенный им «браунинг» калибра 6, 35, достаточно, впрочем, компактный, не нарушал безупречную линию его элегантнейшего, сшитого в Лондоне серого костюма: он оставил свою покупку дома.
Упомянутый костюм оказался в родной стихии, когда лакей в английской ливрее сдал гостя с рук на руки дворецкому, а тот – секретарю, – от всех троих за милю пахло Лондоном. Дом же представлял собой нечто среднее между Британским музеем и Букингемским дворцом. Хозяин явно был богат, но обделен вкусом, и Морозини с грустью взирал на это нагромождение античных шедевров, среди которых были и немыслимо прекрасные, как, например, «Дионис» Праксителя, зажатый между критским быком и двумя витринами, буквально ломившимися от великолепных греческих ваз. В этих залах хватило бы экспонатов на два музея, да еще осталось бы на три-четыре антикварных магазина.
«Я начинаю верить, что ему не хватает места, – сказал себе Морозини, следуя за прямой как палка фигурой секретаря, – но скромного особняка тети Амелии вряд ли хватит. Ему бы купить дворец или какой-нибудь пустующий вокзал...»
Они поднялись по лестнице, на ступенях которой теснились римские матроны и патриции, и вошли в просторный кабинет – очевидно, именно сюда забирался ночью Видаль-Пеликорн. Альдо показалось, будто кончился бредовый сон и он перескочил сразу через несколько столетий: на всех стенах сплошь книги до самого потолка, пол устлан роскошным персидским ковром удивительного, яркого и одновременно глубокого красного цвета, а из мебели – только большой стол из черного мрамора на бронзовых ножках, кресло и два стула испанской работы XVI века, достойных Эскориала.
Кресло хозяина дома стояло у высокого окна, но даже против света Альдо хватило одного взгляда, чтобы узнать в человеке, который с учтивым поклоном поднялся ему навстречу, того, кто следовал за Анелькой в парке Монсо, – мужчину с черными глазами и седыми волосами.
  
– Мы, похоже, уже где-то встречались... произнес хозяин с лукавой улыбкой. – Похоже также, что мы оба – ценители женской красоты.
У него был удивительный голос, напомнивший Альдо голос Симона Аронова, – такой же теплый, бархатистый, чарующий. В нем, должно быть, и крылся главный секрет обаяния этого загадочного человека. Рука, которую он протянул гостю, – и Морозини без колебаний пожал ее, – была крепкой, взгляд – прямым. Альдо улыбнулся в ответ, хоть и ощутил в сердце укол ревности: пожалуй, полюбить Фэррэлса легче, чем он предполагал...
– Памятуя об обстоятельствах этой встречи, я вынужден принести свои извинения жениху графини Солманской, – сказал он. – Я, честное слово, не предполагал, что проявляю неучтивость. Дело в том, что мы вместе ехали в Северном экспрессе и даже один раз отобедали вместе. Я хотел только поздороваться с ней, поболтать немного, но мне показалось, что, увидев меня в парке, графиня испугалась: она не захотела меня узнать. Я даже подумал, что меня ввело в заблуждение невероятное сходство...
– Такое сходство невозможно! Моя невеста неповторима, и ни одна женщина не может сравниться с нею, – с гордостью произнес сэр Эрик. Но прошу вас, возьмите стул, присаживайтесь и скажите мне, чему я обязан удовольствием видеть вас.
Альдо сел на старинный стул, с особой тщательностью расправив складку на брюках – это дало ему несколько лишних секунд на размышление.
– Вы, надеюсь, извините меня, что я снова возвращаюсь к разговору о графине, – начал он с рассчитанной медлительностью. – Когда мы прибыли в Париж, я был просто ослеплен ее красотой... но еще больше – красотой кулона на ее шее. Эту редкостную драгоценность я разыскиваю уже почти пять лет.
Как будто молния сверкнула под густыми бровями Фэррэлса, но губы его по-прежнему улыбались.
– Согласитесь, что этот кулон прекрасно смотрится на ней, – протянул он слащавым тоном, от которого в Альдо шевельнулось раздражение: ему вдруг показалось, что собеседник над ним насмехается.
– Он прекрасно смотрелся и на моей матери... разумеется, до того, как ее убили, чтобы украсть сапфир! – произнес он таким ледяным тоном, что улыбка тотчас исчезла с лица сэра Эрика.
– Убили? Вы уверены, что не заблуждаетесь?
– Разве только если счесть большую дозу сильнодействующего яда в конфетах методом лечения. Княгиню Изабеллу убили, сэр Эрик, убили, чтобы украсть сапфир, переходивший в ее семье из поколения в поколение, который был спрятан в одной из стоек ее кровати – об этом специально оборудованном тайнике было известно только ей и мне.
– И вы не заявили властям?
– К чему? Чтобы они заварили чудовищную кашу, осквернили тело моей матери и замарали наше имя? Испокон веков мы, Морозини, предпочитаем вершить свой суд сами...
– Это я могу понять, но... окажете ли вы мне честь, поверив на слово, что я ничего... повторяю, абсолютно ничего не знал об этой драме?
– Может быть, вам известно хотя бы, как сапфир попал к графу Солманскому? Ваша невеста как будто убеждена, что он достался ей от матери, и у меня нет оснований сомневаться в ее искренности...
– Она говорила об этом с вами? Где? Когда?
– В поезде... после того, как я не дал ей выброситься на полном ходу!
Матовое лицо Фэррэлса внезапно побледнело и приобрело странный сероватый оттенок.
– Она пыталась покончить с собой?
– Когда человек собирается выпрыгнуть из мчащегося поезда, его намерения, по-моему, ясны.
– Но почему?
– Быть может, потому что она не вполне согласна с отцом в вопросе замужества? Вы... на редкость прекрасная партия, сэр Эрик, вы вполне способны ослепить человека, чье состояние, очевидно, уже не то, что было прежде... но молодая девушка смотрит на вещи иначе.
– Вы удивляете меня! До сих пор она казалась мне вполне довольной.
– Настолько, что не посмела узнать попутчика, потому что вы шли следом? Может быть, она боится?