Хромой из Варшавы. Книги 1-15 (СИ)
По одной букве имени не восстановишь! Ясно одно: человек, столько времени проживший в Швейцарии, вероятно, принадлежит к какой-нибудь революционной ячейке, чьи члены вынуждены скрываться за границей от преследования властей.
Тягостные размышления Альдо были прерваны: звонили к ужину. Князь поспешно натянул рубашку и парадный костюм, небрежно, на скорую руку повязал галстук. Он и не заметил, как пролетело время, так что теперь у него оставалась лишь минутка, чтобы забежать к больному.
Завязывая на ходу шнурки своих блестящих лаковых ботинок, что представляло собой задачу не из легких, Альдо вылетел из комнаты, торопясь поскорее увидеться со старым воспитателем, и встретился с ним… здесь же, в коридоре. Ги Бюто шел, опираясь на трость, немного побледневший, но, как всегда, безукоризненно Подтянутый.
— Ги! — воскликнул князь. — Вы с ума сошли? Вам надо лежать в постели!
— Ах, милый Альдо, постель, признаться, мне порядком надоела! К тому же, — добавил он с дружелюбной и несколько застенчивой улыбкой, напоминавшей того робкого юношу, только что покинувшего родную Бургундию, которому некогда доверили воспитание маленького князя, — предчувствие подсказало мне, что я, быть может, вам пригожусь…
— Вы пригодитесь мне, если вполне поправитесь! Неужели вам пришлось встать и одеться самому?
— Нет, Дзаккария немного помог мне. Я попросил его сказать, что буду ужинать за общим столом. Присутствие госпожи маркизы де Соммьер, мадемуазель Мари-Анжелины, а также ваше исцелит меня в мгновение ока. Вот бы сюда еще бутылочку старого доброго вина из подвалов моего милого Бонского монастыря!
— Хоть бочку, на здоровье! Я страшно рад вам! — вскричал князь. — Но обопритесь на мою руку.
Так, рука об руку, вошли они в лаковую гостиную, и при их появлении пробка от шампанского полетела в потолок.
Мадам де Соммьер восседала за столом в платье из парчи, своей роскошью напоминавшем епископское облачение, а Мари-Анжелина появилась в более легком крепдешиновом наряде серо-голубого цвета.
Несмотря на всю свою озабоченность, которую он, понятное дело, постарался скрыть, Альдо вскоре развеселился, слушая занятную болтовню тетушки Амелии. Но нашлись и темы для серьезного обсуждения. Например, смерть Эрика Фэррэлса и обвинение в убийстве, выдвинутое против его вдовы…
Правда, гораздо больше всех занимало таинственное превращение суровой голландки Мины ван Зельден в очаровательную дочь швейцарского миллиардера.
— Ты не можешь отказать мне в интуиции! — проговорила маркиза. — Разве не говорила я тебе, что, окажись я на твоем месте, я бы уж прощупала, что кроется за этой слишком неприступной наружностью?
— Ах, если бы вы выражались яснее! — промолвил со вздохом Альдо. — Вы бы уберегли меня от стольких неожиданностей и от стольких бед!
— Я-то говорила яснее ясного. Это ты недостаточно проницателен, иначе мои слова тебя бы насторожили!
— Этот упрек относится и ко мне, — сказал господин Бюто. — Должен признать, она меня заинтересовала, и чем больше я к ней приглядывался, тем больше убеждался, что под нелепым обличьем скрывается красавица. Но я тоже не разгадал секрета этого маскарада. В то время, как столько дурнушек старается выглядеть красивее. Мина… — ничего, что я так ее называю? — Мина изо всех сил пыталась казаться невзрачной, неинтересной, почти незаметной!
— И, надо признать, вполне преуспела в своем стремлении. Я, во всяком случае, совсем перестал замечать ее с того момента, как убедился в том, что она точно выполняет все мои указания. Зато какой же она была исполнительной! Я мог доверить ей все, что угодно. Не говоря уж о глубочайших познаниях в области истории искусств! Я никогда не найду ей достойной замены! Она могла с первого взгляда определить, к какой эпохе относится та или иная вещь, и ни разу не спутала руанского стилизованного фарфора с настоящим китайским…
Мадемуазель дю План-Крепен на минуту оторвалась от своей порции трюфелей со взбитыми белками и улыбнулась, сморщив длинный нос.
— Все это — детские игрушки, — с неожиданной уверенностью сказала она. — Нужно разбираться еще и в цвете, форме, фактуре, помнить клеймо каждого мастера. Помню, в детстве мой дорогой папочка, обожавший всякие древности, охотно брал меня с собой на распродажи. Он многому научил меня, давал читать различные книги… Теперь я так благодарна ему. И если бы мне позволяло мое положение в обществе и у меня был бы достаточный капитал, чтобы открыть магазин, я бы стала антикваром!
Маркиза уронила вилку с таким звоном, что все взоры невольно обратились к ней. Мадам де Соммьер в крайнем недоумении смотрела на девушку:
— Почему же вы скрывали это от меня, План-Крепен?
Нет, почему?
— Я не думала, что такие мелочи могут интересовать нас, — отозвалась старая дева, всегда употреблявшая по отношению к своей благодетельнице-кузине местоимение первого лица, причем во множественном числе. — И потом, это не главное мое хобби. Я бы, например, с огромным удовольствием сходила в музей…
— Чего не могу сказать о себе. Мне всегда было скучно в музеях. Там все свалено в одну кучу…
— Жаль, что вы так скоро уезжаете, Мари-Анжелина! — сказал с улыбкой Альдо. — Иначе я бы попросил вас мне помочь. Конечно, я не осмелюсь пригласить вас в секретарши…
— Довольно и того, что я загружаю ее секретарской работой, — проворчала маркиза. — Терпеть не могу всяких бумажек, она их составляет за меня. Да, в монастыре времени не теряли… Ее обучили даже английскому и итальянскому!
— Если к этому добавить, что вы еще и отважны, то можно утверждать, что вы поистине
гармонически развитая личность! — со смехом воскликнул Альдо. — И я, не шутя, хотел бы предложить вам поработать со мной, — сказал он уже серьезней, подвигаясь поближе к ней. — Конечно, Массариа кого-то мне подыщет, но не раньше, чем недели через три. Вы очень торопитесь с отъездом, тетя Амелия?
— Никуда я не тороплюсь! Ты же знаешь, как я люблю Венецию, этот дом и всех его обитателей. Так что решай, на что тебе может сгодиться это чудо природы. Все-таки и наш друг Бюто сможет еще немного отдохнуть.
— Довольно отдыхать! — возразил воспитатель. — До тех пор, пока я не смогу снова передвигаться, я буду заниматься с клиентами здесь, а если мадемуазель возьмет на себя труд под руководством Альдо разобраться в нашей документации — а это китайская грамота, — дело пойдет на лад!
— Тем более что мне не придется больше никуда отлучаться, разве только на распродажу во Флоренцию. Кузине же я напишу обо всем, что случилось, и пусть она сама решает, возвращаться ей или нет.
— А в Лондон ты не собираешься? — спросила тетушка Амелия.
— Надо бы съездить туда, но, думаю, не сейчас. Пока что я там никому не нужен, — прибавил князь с затаенной грустью.
Но как раз на следующий день пришло письмо из Лондона. На конверте крупным детским почерком было написано:
«Италия. Венеция. Его сиятельству князю Альдо Морозини».
Письмо состояло из нескольких строчек, написанных рукой Анельки: «Я попросила Ванду переслать вам эту записку. Альдо, приезжайте! Приезжайте и спасите меня! Мне страшно! Очень страшно! Наверное, больше всего меня пугает отец. Он, кажется, потихоньку сходит с ума. А я в отчаянии, в полном отчаянии, потому что никто не может разыскать Ладислава. Сент-Элбенс рассказал, сколько вы для меня сделали. Жаль, что ваши хлопоты пропали даром. Теперь вы один можете избавить меня от страшного выбора: смерть от руки палача или месть товарищей Ладислава… Приезжайте! Ведь когда-то вы говорили, что любите вашу несчастную Анельку…»
Альдо молча протянул записку тетушке Амелии. Прочитав, она вернула ее, передернув плечами.
— Ну вот, — вздохнула она. — Похоже, нам с План-Крепен придется перезимовать здесь, потому что я не думаю, что ты сумеешь совладать со своим порывом немедленно мчаться на помощь к погибающей красавице. Правда, ума не приложу, чем ты можешь помочь ей в ее положении.
— Пока не знаю. Но, может быть, она сама мне подскажет. Мы с ее адвокатом подозреваем, что она что-то скрывает.