Бином Ньютона, или Красные и Белые. Ленинградская сага.

— Слава Труду, что я холостой! — искренне перезвездился товарищ Лацис. А потом участливо накапал мне еще сто пятьдесят капель…
После того, как коньяк теплой, ароматной волной прокатился по душе, Лацис встал и вдруг достал из-за шкафа предмет, который я менее всего ожидал увидеть в кабинете гепеушника…
Гитару.
Склонив бритую голову на обтянутое коверкотовой гимнастеркой плечо, он взял несколько аккордов, помолчал, уставя невидящий взор куда-то в пространство, а потом довольно приятным баритоном вдруг запел:
  
 
 
«Ты валялся в крови
 
На вонючей соломе,
 
Ты водил эскадроны
 
Сквозь вьюги и зной,
 
А теперь оступился
 
На трудном подъеме
 
И отдал якоря
 
У порога пивной.
 
Для того ли тебя
 
Под знаменами зарев
 
Злые кони-текинцы
 
Носили в степи?..
 
Разве память утопишь
 
В ячменном отваре?
 
Разве память солдата
 
Вином усыпишь?
 
На могилах друзей
 
Шелестит чернобыльник.
 
Что ты ненависть бросил,
 
Как сломанный нож?
 
Посмотри через стол:
 
Разве твой собутыльник,
 
Твой сегодняшний друг,
 
На врага не похож?»
 
Он встает
 
И глядит, не мигая и прямо.
 
Поднимается боль,
 
Что густа и грузна.
 
— Господин капитан!
 
По зубчатому шраму
 
Я тебя без ошибки
 
Сегодня узнал.
 
Ты рубака плохой.
 
В придорожном бурьяне
 
Я не сдох.
 
Но в крови поскользнулась нога.
 
В этих чертовых сумерках,
 
В пьяном тумане
 
Подкачал коммунист,
 
Не почуял врага.
 
Господин капитан!
 
У степной деревушки
 
Отравил меня холод
 
Предсмертной тоски…
 
 
(Стихи Ал. Суркова, 1929. Прим переводчика)
 
— Прошу прощения, может, я не вовремя…
— Заходите, заходите, Вершинин… — Лацис, не спрашивая, налил в чистый стакан по края коньяку. (А я-то всегда удивлялся — почему в кабинетах коммунистов на столе всегда стоит графин и три стакана?!)
Подполковник молча взял в руку стакан, молча склонил голову, одним мощным глотком осушил его и молча поставил на стол…
— Закусывайте, Александр Игнатьевич…
— Благодарю-с, после первой не закусываю! (Старая школа, да-с.) Н-но, я вынужден у Вас, Владимир Иванович, просить извинений за свое недостойное поведение…
— Да что Вы, господин подполковник, я и не думал…
— Напрасно. Думать надо всегда. — и, обращаясь уже к Лацису. — Я могу быть свободным?
— Да, пожалуйста…Сегодня мы все устали, перенервничали. Завтра будет много дел.
Когда дверь за стройной и прямой, как палка, спиной Вершинина неслышно затворилась, я недоуменно пожал плечами:
— И чего он на меня взъелся? Да какая ему разница, где и когда я служил?!
— Ну, как же, какая… Вы и скажите тоже! Волнуется человек. Ему, может завтра с Вами вместе в бой идти, а он Вас совсем не знает… Кто Вы, что Вы… Можно ли Вам доверять…
Я обиженно надул губы:
— Вроде, никто пока меня Иудой не считал-с…
А потом я похолодел от ужаса:
— Э-э-э…это в каком смысле, завтра идти в бой?!
— В прямом, дорогой товарищ. В прямом.
  
8
 
 
 
«Утро красит
 
Нежным цветом
 
Стены древнего-о-о Кремля!
 
Просыпается с рассветом
 
Вся Советская земля!»
 
 
Бодрая, почти маршевая песня, написанная, по широко распространенной легенде, еще в мирном 1913 году, лилась из черной тарелки висящего на белой стене репродуктора.
Однако за зарешеченным окном вовсе не розовели утренние облака, а качался под ноябрьским промозглым ветром желтый фонарь под жестяным рефлектором… Предзимье. Тюрьма.
Я со стоном оторвал будто налитую раскаленным свинцом голову от заботливо подсунутого под неё аккуратно свернутого бушлата, откинув закрывавший опухшее лицо воротник добротной, зимней [20] шинели. На петлицах шинели, на глубоко-синем фоне (явно не авиационном) рубиново алели две майорские шпалы. Ого, а наш-то гостеприимный хозяин, у себя всего лишь старший лейтенант! (Имеется в виду, старший лейтенант внутренней службы НКВД. Прим. переводчика).
Сам товарищ Лацис, укрытый своим роскошным черным кожаным пальто, тихо сопел рядом моим с диваном, на полу… Крепко сжав свой рабоче-крестьянский кулак, он старательно сосал во сне большой палец.
Несколько долгих секунд я смотрел на Лациса, потом со стоном перевел взгляд на стоящий у окна двухтумбовый стол. На нем, на спине, даже в таком состоянии сохраняя исключительно пристойный военно-административный вид, тихонько похрапывал белый подполковник Вершинин. У него в руках была крепко зажата давно погасшая парафиновая свечка, с ясно видимыми следами укуса на ней. Свечку, видимо, кусали крепкими, молодыми зубами…Но кто и зачем?!
Рухнув головой на полевой заменитель подушки, я пытался вспомнить, что же было вчера… вспоминалось с огромным трудом.
Помню, после ухода Вершинина и звонка Ани случилось страшное… Как-то внезапно кончился коньяк.
Лацис, успокоив меня, полез в сейф и достал из него двухлитровую банку с восхитительно пахнувшим керосином, голубовато-опаловым «шилом». (По мнению нашего консультанта, бармена К. Уусикайнена, русские туристы обожают давать коктейлям имена своих любимых рабочих инструментов. Так, смесь водки «Карьяла» и апельсинового сока они именуют «Отвертка». Видимо, это связано с огромной любовью русских мужчин к ручному труду, что только приветствует коммунистическая идеология. Следовательно, «Шило» — это тоже наименование какого-то коктейля. Однако его точный состав нам не известен. Но присутствие в напитке голубого и опалового цвета явно намекает на наличие в составе коктейля абсента. Тем более, что только выпитый в больших количествах, близких к летальным, абсент может вызвать последующие в тексте события. Прим. Редактора).
Кстати, а вот на полу — не она ли стоит, пустая? Ох, Господи ты Боже мой! Не мудрено, что мне так лихо! Это же получается, я принял на грудь примерно шестьдесят пять и три десятых килокира! (Один кир — это один выпитый грамм умножить на один градус крепости напитка и разделить на одно пьющее рыло. Килокир — производная единица, одна тысяча киров. Данная единица измерения выпитого разработана петроградскими студентами-технологами в начале двадцатого века, для подсчета потребного количества алкоголя. Эмпирически ими же установлена норма для обращения в хлам среднего питерского студента — двадцать килокиров. Для нормального финна такая доза является безусловно смертельной. Прим. переводчика).
Это еще не считая коньяка.
Так что явно удавшийся вечер вспоминался мне отрывками…
Сначала на огонек с шахматной доской под мышкой забрел мучающийся старческой бессонницей Вершинин.
Потом почему-то у него вместо шахмат в руках оказалась лацисовская гитара и он довольно лихо исполнил:
 
 
«Сапоги фасонные,
 
Звездочки погонные —
 
По три звезды, как на лучшем коньяке!
 
Гей песнь моя, люби-м-а-я!
 
Это поручики шпорами звенят!!»
 
 
(Старинная юнкерская песня «Съемки». Я сам её певал, в бытность мою в Александровском. Прим. переводчика)