Бином Ньютона, или Красные и Белые. Ленинградская сага.
Из русских писем, захваченных нами в танке.
«Я иду в разведку, я буду бить врага без промаха, где бы он не находился. Но назад ни шагу. За Родину, за нашу партию, за Сталина, умру, но врагу в плен не сдамся.
«Здравствуйте, мои дорогие.
Это письмо я пишу под аккомпанемент нашей артиллерии, которая посылает гадам «гостинцы». Пока жив и здоров, чувствую себя хорошо, уверен, что победа за нами. У финнов уже воинский дух сел, они уже стали сами приходить к нам и сдаваться. Видно, у них несладко. Что слышно у вас? Напишите что-нибудь о папе. Где он? Где вы работаете и чем помогаете фронту? А мы, бойцы-фронтовики, обещаем разгромить ненавистных финских фашистов, и на великом празднике Победы вместе (если буду жив) будем торжествовать.
До свиданья, привет родным и знакомым, будьте здоровы, целую. Ваш сын Миша Блюмкин. С кем имеете переписку?
«А я знаете, что думаю?
Я думаю, в какой еще армии мира бойцы могли бы вынести, чтобы по суткам на лютом морозе лежать в снегу, атаковать противника, пить замерзшую водку, ни разу не поспав под крышей а только на свежем воздухе и только изредка погреться у костра? Смешно вчера было: мы присели спать, а шинели были у всех мокрые. Утром встаем, а они у всех как балетные пачки, колом стоят! Вот мы линию неприступных укреплений прорвали фактически одной пехотой, взяли её! Даже финские дзоты остались не разрушенные. Конечно, наше командование дубовое, вся стратегия бить в лоб. Но мы с бойцами все одолели! Вы не думайте, я вам не политинформацию читаю, потери у нас такие, что… Но я не о потерях и не о командовании говорю, а про таких, как мы. Даже если меня убьют, я знаю, что у меня теперь есть сын, который вырастет таким же отважным, как мои товарищи, красные бойцы…»
«Завидую я нашему замполиту. Он показывал мне фотографию молодой женщины, своей жены, с ребенком, а у меня тогда невольно возникала мысль: вот у замполита, если его, не дай бог, убьют, останется сын. Хоть какой-нибудь след в жизни! А что останется он нас, вчерашних школьников, фотография в семейном альбоме? И было мне тогда невесело. А за поляной была опушка, куда мы должны во что бы то ни было добраться. А где-то там невидимый противник, который нас видит и хочет любого из нас убить. У нас в роте много убило. Убит Саня Барский, очень домашний мальчик. Убит Анвар Ваньянц, здоровый, грузноватый студент, отец его полковник, но сына от Красной Армии не прятал. Он пытался вынести раненого командира роты, но пуля сразила его, когда он поднялся. Но меня не убьют, я это твердо знаю. Ну, может, только ранят. Я приеду в Ленинград и мы сразу же поженимся и «купим» ребеночка.»
«Ты, Ирина, была моим лучшим другом, не удивляйся, так оно и было. Слишком серьезное сейчас время, чтобы шутить. Этому письму понадобятся две недели, чтобы добраться до тебя. И до тех пор ты уже, наверное, прочитаешь в газете о том, что здесь произошло. Не ломай себе надо всем этим голову, в действительности все выглядело совершенно иначе, и пусть другие докапываются до истины. Какое нам дело до всего этого? Я мыслил всегда световыми годами, чувствовал секундами. Здесь я тоже имею дело с погодой. Нас здесь четверо, и если бы и дальше все шло так, как идет, мы могли быть довольны нашим положением. Наши обязанности очень просты. Измерение температуры и влажности воздуха, высоты облаков и видимости. Если какой-нибудь тыловой чинуша прочитает то, что я пишу, у него глаза на лоб вылезут: как можно, раскрытие служебной тайны! Но что значит наша жизнь, Ирина, в сравнении с миллионами лет звездного неба? Сегодня прекрасная ночь, и прямо над моей головой сияют Андромеда и Пегас, и может так случиться, очень скоро я буду рядом с ними. Я доволен и спокоен, этим я обязан звездам, и среди них ты для меня самая прекрасная. Звезды бессмертны, а человеческая жизнь — песчинка во Вселенной. Вокруг все рушится, глупо и подло, по вине командира, гибнет целая армия, а мы четверо заняты тем, что ежедневно сообщаем данные о температуре воздуха и высоте облаков. В войне я понимаю мало. Ни один человек не погиб от моей руки. Я ни разу не выстрелил из моего пистолета. Но, насколько я знаю, противнику это будет безразлично. Конечно, мне бы хотелось еще, ну, хоть лет двадцать посчитать звезды, в добавок к моим двадцати пяти, только вряд ли это удастся. Но я счастлив, что в моей судьбе была ты.»
Приказ командира группы.«Командирам батальонов и других частей довести до всех подчиненных, вплоть до каждого рядового, что в бою на оборонительной линии речь теперь идет о жесткой обороне. Противник обессилен, его линия снабжения перерезана, он истекает кровью. В этой ситуации единственный вариант — удерживать свои позиции, даже если противник на них ворвался. Даже прорыв танков противника через нашу оборону не должен повлиять на боевой дух наших частей, они должны твердо удерживать позиции и уничтожать идущую за танками пехоту. Части прикрытия до сего дня сражались с большим упорством и героизмом. Я верю, что мои части так же отлично выполнят свой долг за дело чести и независимости Финляндии, добив попавшего в капкан зверя.
… Внимательно и насмешливо поглядев на меня, подполковник Талвела, против ожидания, не сделал и даже не сказал мне ничего страшного. Напротив, он снисходительно похлопал меня по плечу и потом тяжело вздохнул…
— Прости, Пааво! Я не оправдал твоих надежд… Готов понести любое наказание! — с горечью произнес я.
— Господи, да причем здесь ты?! Это красные не оправдали моих надежд! Когда я подставил тебя у лазарета… да, да — не удивляйся! Подставил. Неужели ты мог подумать, что я буду толкать тебя, своего друга, на абсолютно бессмысленные зверства? Нет, мои действия были вполне осознанными. Сначала вы вырезаете лазарет. Потом красные пограничники, самая боеспособная часть русских войск, разносит тебя с твоими барашками в пух и прах…
— Э-э-э… ну так и вышло, собственно говоря? — удивившись сверх меры, развел руками я.
— Так, да не так! Pittu за воротник они вам навешали, но что они потом сделали с нашими пленными?!
— А что они с ними сделали? — тупо переспросил я.
— Вот то-то и оно! Они оказали раненым необходимую медицинскую помощь, всех накормили, угостили папиросами и отвезли затем в Валдозеро, где в течении двадцати четырех часов судили судом военного трибунала! Причем подсудимым был предоставлен финско-говорящий переводчик и бесплатный адвокат… Вот сволочи. И ведь как судили-то! Добро бы, если бы в каком-нибудь Ге-Пе-Ушном подвале. Так нет же! Открыто, в местном клубе… Тамошние карелы, как услышали про наши проделки, разом вытащили свои пукко и чуть было не настрогали подсудимых на щепочки прямо в зале суда … [85] Увы, конвой сумел отстоять.
— А потом что?
— Расстреляли.
— Всех?!
— Ах, если бы всех… Ах, если бы! — с тоской протянул Пааво. — Нет. Только непосредственно виновных. Остальным дали по десять лет… Адвокат, говорят, дрался на суде как лев, и отстоял всё-таки даже некоторых и виновных, за недоказанностью обвинения, сволочь красная! Ну и как мне после этого вести воспитательную работу?! Конечно, расстрелянных мы объявим Мучениками… Да и в красной тюрьме нашим парням, думаю, вряд ли поздоровиться, там таких забавников от чего-то не любят… Или наоборот, очень любят, но как-то весьма странно! (Ничего в этом странного нет. Даже древний философ Сократ… а! да что, с вами, гомофобами, разговаривать! При. Редактора) Но если бы их посадили на кол…Или хотя бы повесили прямо на месте прест… то есть боя… Увы.