Бином Ньютона, или Красные и Белые. Ленинградская сага.

Увидев, что мы жжем их танки, русская артиллерия начала обстрел нашей огневой позиции. По нас били фугасными шестидюймовыми, били осколочными, поменьше, били шрапнелью… Нам бы надо было поменять позицию, но куда? Мне и сейчас кажется, что не было разницы, укрылись бы мы в бункере или остались снаружи, столь сильный был огонь. Отдельных разрывов было не различить и уж во всяком случае не сосчитать. Я вообще не слышал собственного голоса, приходилось кричать ребятам в уши и показывать цели знаками… А потом малокалиберная автоматическая пушка вела по нам огонь очередями. И хорошо стреляла, пока русских не накрыли наши минометчики; один снаряд пролетел так близко, что меня просто швырнуло на землю горячим давлением воздуха… Рты и ноздри нам разъедала пыль и от удушливого смрада разрывов выворачивало наизнанку. Просто чудо Господне, что расчет прожил почти целый день! Все парни были из Миккели… За один миг целая деревня лишилась всех своих мужиков!
  
— Вам-то как удалось уцелеть? — тихо спросил меня подполковник.
— Виноват! Вызвали меня в ДОТ к телефону… а когда вернулся, ребята лежали вокруг орудия, как разбросанные оловянные солдатики… даже крови не очень было много… Второй расчет собирал уж с бору по сосенке, и они оказались, увы, не такие стойкие…Так что, позвольте вас поздравить, господин капитан! — подло соврамши… Финский солдат под огнем не робеет, он и в обороне смел, вынослив и отважен.
— Да как ты смее…, — вскочил с дивана, закрытого уютным полосатым чехлом, штабной.
— Смею. — Тихо сказал я. — Имею право.
— Вон отсюда!!! — просипел багровый аксельбантоносец.
— Itse olet hullu! — почти весело ответил я, и, еще дрожа от бешенства, вышел в коридор.
«Дурак, дурак, трижды дурак! Кому и что ты хотел доказать! Вот возьмет и нажалуется, очень может это быть… и что? Военный суд? Да и pittu с ним. Меньше взвода не дадут, дальше фронта не пошлют…»
За моей спиной распахнулась дверь куппэ… из неё бочком, прижимая к носу окровавленный кружевной платочек, выскочил капитанчик и рысцой помчался в сторону вагонной ретирады. Мне показалось, или у него на щеке действительно краснел отпечаток могучей пятерни?
— Зайди пожалуйста, камрад! — совершенно неожиданно донеся из куппэ голос подполковника. — Давай, что ли, помянем наших ребят…
«Это что, он мне, что ли?!»
… С оглядкою войдя в отделанное красным деревом и ярко пылающей бронзой куппэ, я осторожно присел на скользкий шелк дивана. Не испачкать бы, часом…
Подполковник резко сдвинул в сторонку финские разносолы, достал из своего шведского замшевого рюкзака какой-то сверток в вощеной бумаге. Развернул. По куппэ разнёсся восхитительный аромат сала с чесноком.
Я аж слюной захлебнулся.
Нарезая острейшим пукко белейшие, с тончайшими красными прожилками пласты, подполковник представился:
— Талвело, Пааво… Звание моё видите сами! — и указал тонким, красивым пальцем на две крупные шестиконечные звезды на воротнике…
— Юсси Суомолайнен, капитан. — скромно представился я.
— Ого! Целый капитан, да? Не слишком ли высокий чин для такого возраста? Ты ведь, товарищ, наверное, девяносто седьмого года?
— Девяносто восьмого…
— Ну, я тогда на год старше… Ты тоже видать, из запаса, как и я?
— Да как вам сказать…
— Да так и скажи. И… знаешь, зови-ка ты меня на ты!
— Как прикажете… извини, как скажешь! Ну, на эту войну, да! — призван из запаса, и на «гражданке» в сельской школе мирно себе учительствовал. А до тридцать шестого я честно в войсках служил. В шестнадцатом пехотном…
— Где ты и выслужил себе медаль в петлицу и геморрой в… поясницу. Знакомое дело! Ты по отчеству кто?
— Ивановичем когда-то был…
— Ага, вот где собака и зарыта… Хоть у нас, финнов, отчеств нет, сплошная мы безотцовщина, да где-то в кадрах запись-то и имелась! Прижимали тебя потихоньку…
… пока совсем не вышвырнули! — подхватил я. — Да я уж привык, что меня считают вторым сортом!
— Второй сорт, не брак! — усмехнулся Талвело. — Ну, а у меня всё проще… После Гражданской поступил в Академию Генштаба, потом командовал Егерским полком…
— О! Да ты спецназовец! — с уважением протянул я.
— Было дело…, — усмехнулся подполковник. — Потом наш полк вдруг расформировали, зане денег на него в казне внезапно не обнаружилось! Разворовали весь военный бюджет, жирные твари… Я гневно протестовал, пытался выступить в Парламенте. Определили меня за это в «психушку», содрав майорскую звездочку… Вышел я из дурдома и пошел трудиться в Университет, причем не нашел между ними никакой особой разницы. Защитил кандидатскую диссертацию на тему исследования наступательных операций против красных в северном Приладожье… Из-за своей диссертации вновь чуть не загремел в палату номер шесть. Уж очень она многим глаза колола, своей горькой правдой о нашем сокрушительном поражении…
С началом войны, разумеется, я пошел добровольцем, и, как имеющий высшее военное образование, командный опыт и ученую степень, был аттестован на подполковника. И, с учетом моего ценнейшего боевого опыта офицера войск специального назначения, немедленно определен по соответствующему профилю, а именно в должность помощника начальника Интендантского Управления…
Слушая подполковника, я предпринимал титанические усилия, чтобы не расхохотаться в голос.
— Н-ну, перекладываю я это бумажки из папочки в папочку, в обед кушаю за чистой скатертью всякие разносолы, рабочий день у меня с десяти утра до пяти часов пополудни… Воюю, короче!.. — продолжал подполковник. — Пока не услышал, что красные взяли Суоярви. Буквально кипя от гнева, прорвался на прием к Барону. Он даже слегка оторопел, особенно когда его адъютант доложил ему на ушко, что я за птица! Высказал я Маршалу свои взгляды… Особо отметил, что сил на оборону у нас на Севере нет. Значит, что? Правильно! Надо НАСТУПАТЬ. Старик расчувствовался, обнял меня, поцеловал и послал на ху… То есть на Север, с предложением самостоятельно сформировать из того, что там есть, группу войск и её же возглавить. Типа, на тебе Боже, что нам не гоже, а сдохнет там Ахрим, да и хрен бы тогда с ним! Н-ну, вот такие дела… Выпьем, что ли, Юсси Иванович?
И мы немедленно выпили.
… Странное дело, но водка закончилась как-то совершенно неожиданно. Хотя мы и пили чисто по-фински! Видимо, от того она и закончилась.
Однако Пааво утешил меня, нажав на кнопочку электрического звонка. Мгновенно воплотившийся проводник принес нам еще по чуть-чуть (ну, там, всего пару бутылок, на брата!) и обильную закуску: соленые орешки и моченую клюкву на крохотных блюдечках…
Расстегнув с разрешения подполковника самый верхний крючок кителя, в этом совершенно непотребном виде я вольно раскинулся, как хан бухарский, на мягком диване. И тихо мрачнел. Мы, финны, как выпьем, так сразу впадаем в смертную тоску. Это называется скандинавский тип опьянения.
Подполковник, извлекши из кожаного чехла настоящую, ужасно дорогую «кремону», меланхолично наигрывал на мотив старого, забытого вальса:
 
 
Всё закончилось в страшном году:
 
И забор, и лазейки,
 
И черёмуха в старом саду
 
На плетёной скамейке…
 
Вижу — мама в окошке грустит,
 
Вяжет осень прозрачные сетки,
 
И записка в кармане лежит
 
От весёлой соседки…
 
Снова чудится Город в снегу,
 
Дед Мороз и Снегурка!
 
Разве запах забыть я могу
 
Мандариновой шкурки?…
 
И у ёлочки первый шажок,
 
Разноцветные блёстки?…
 
И тебя, мой счастливый дружок,
 
В этой новой матроске?…
 
Вот и, собственно, кончилась жизнь.
 
Не осталось ни строчки.
 
Вновь навалится сквозь миражи
 
Потолок одиночки.
 
И среди переломанных звезд,
 
Кирпичей и бутылок
 
Из нагана конвойный матрос
 
Влепит пулю в затылок…