Бином Ньютона, или Красные и Белые. Ленинградская сага.
Прикрывавшие их огнем танки, которые колотили и колотили из башенных орудий по вражьему берегу, вспыхивали один за другим. Вот из ближнего танка вывалился из верхнего люка башни танкист в черном, дымящемся комбинезоне, упал на снег, катаясь по нему, потом с огромным трудом поднялся, оперся о гусеницу, выхватил из брезентовой кобуры револьвер, выстрелил в сторону врага и вдруг опрокинулся навзничь, скребя черную обнажившуюся землю своими почерневшими, обуглившимися пальцами…(Это вело огонь замаскированное 40-мм орудие ПТО «Бофорс» из бетонированного гнезда слева от нашего ДОТа. Прим. Переводчика).
Дивизионные артиллеристы, прикрывая нас, очень быстро нащупали вражеское орудие и мгновенно просто засыпали его осколочными снарядами. (Орудие не пострадало, но расчет, бросив его, сбежал. Прим. Переводчика).
У моих ног неожиданно затрещал полевой телефонный аппарат:
— Это Вы, Вершинин? — схватив трубку, довольно глупо спросил я.
— Нет, это звонит Грета Гарбо., — Донесся из телефона ехидный голос подполковника. — Хочу пригласить Вас в Гранд-Отель выпить по бокалу сухого мартини… Ну как, готовы? Посмотрите-ка тогда на меня…
Я установил визир на 15-ноль и внимательно посмотрел. Поднял левую руку, и подполковник передвинулся чуть влево, выходя в центр перекрестия… хорош! Можно мерить угол.
Подполковник нагнулся к монокуляру, несколько раз, наводя его на цель то справа, то слева, сделал необходимые измерения, потом поднял трубку:
— Так, дирекционный…
В эту секунду черный разрыв встал между мной и Вершининым… Когда вздыбленная земля упала, я увидал, что и комбата, и треногу буссоли просто смело осколками. Я отчаянно, до боли в руках сжал телефонную трубку.
— Командир! Ты меня слышишь? Отзовись!
Трубка мертво молчала…
Вдруг к черной дымящейся воронке кинулся юркий Вася Кирдяшкин. Он нагнулся, поднимая куски оборванного провода, но тут новый разрыв встал почти на том же самом месте и закрыл его черным смертным занавесом…
Когда разрыв опал, Васи не было видно.
Но телефон вдруг снова ожил!
— Голубчик, ну где же Вы там? Я уж боялся, что вовсе не отзоветесь. Готовы? Слушайте. Дирекционный угол на цель тринадцать-двадцать семь!
— Понял, тринадцать-двадцать семь!
— Да. Врежь ему хорошенько за нас, сынок…, — донеся до моего уха из трубки почему-то затихающий голос комбата.
… Отлично, значит, исчисленная дальность до цели будет 724 метра! Да для нас, это прямо в упор!
Сейчас установим орудие, и мы его… ГДЕ ОРУДИЕ?
Холодея от ужаса, я обернулся… Позади меня, метрах в двухстах, размотав сбитую гусеницу, чадно горел тягач. У его сбитого на землю капота чернело тело убитого водителя…
И, пока я бежал к замершему посреди поля «поезду», у меня в голове крутилась одна мысль: «Один снаряд, только один финский гаубичный снаряд… и все пропало!» (Именно в этот момент наша батарея прекратила огонь. Расстреляв при отражении вчерашнего штурма два боекомплекта гранат, майор Вайтемайнен заблаговременно послал машины на артсклад. Но по дороге они были перехвачены каким-то коммерсантом, который дал много денег, и вместо снарядов наши «форды» повезли к линии фронта ящики с клюквенной водкой «Финляндия» Прим. переводчика)
…Когда я подбежал к тягачу, Петрович уже с помощью ломика расцепил передок со станиной. Обернув ко мне свое почерневшее от копоти лицо, он яростно прохрипел:
— Ничто! Докатим на руках!
— Не сможем…, — со стоном боли вырвалось у меня из груди.
— Как так? Зачем не сможем? Или мы не русские?! — воскликнул старый серб. — Ко мне, детушки!
— Форверст, камераден! — звонко подхватил политрук Ройзман.
Со всех сторон, отвечая на зов старого матроса, стали подбегать красноармейцы. Облепив громадное тело пушки, они, как муравьи соломинку, со всех сторон окружили её… Поднатужились… Нажали… И ничего!
— Эй, дубинушка, ухнем… — вдруг завел Ройзман.
— Эй, зеленая, сама пойдет, сама пойдет! — ответил ему нестройный хор голосов.
— Подернем, подернем, да… ухнем!
И случилось чудо… Скрипнув гусеницами, «Наташа» сначала медленно, затем все быстрее и быстрее поползла по полю…
Увидев, какое чудовище русские вытаскивают на позицию, белофинны вообще обезумели! Пулеметный огонь стал сплошным, беспрерывным. Пули звенели и пели в воздухе, цвенькая о металл, глухо шлепая по людским телам… Раненые красноармейцы падали на землю, иной раз спереди, и тогда гусеницы орудия, с чудовищным чавканием давя их, прокатывались прямо по человеческим телам…
И в этом безумии слышался хриплый голос Петровича:
— Наверх вы, товарищи, все по местам!
— Последний парад наступает…
И ему отвечал такой же хриплый и такой же безумный голос Ройзмана:
— Auf Deck, Kameraden, all' auf Deck!
— Heraus zur letzten Parade!
— Врагу не сдается наш гордый «Варяг»!
— Wir brauchen keine Gnade!
— Стой! — наконец, скомандовал я. — К бою!
Развернув орудие на врага, оставшиеся в живых батарейцы закрепили станины, насколько это было возможно, вбивая сошники в землю.
Петрович рывком забросил свое щуплое тело к прицелу, а политрук рысью бросился к боковому НП, от которого зловеще более не доносилось ни звука.
— Бетонобойным!
— Заряд полный!
— Угломер тридцать-ноль!
— Уровень тридцать-ноль!
— Отражатель ноль!
— Прицел пятнадцать!
— Наводить под основание холма!
Вскочив на площадку, я взглянул в визир прицела. Хорошо!
Спрыгнув вниз, я увидел, как с лязганьем провернулся барабан затвора, открывая камору… Четверо снарядных с усилием подняли носилки с чудовищной стальной тушкой, а пятый с силой двинул её пробойником вперёд до звона! Тут же двое зарядных швырнули в зев орудия стальную свертную гильзу заряда. Стрелять будем третьим, основным! Ты уж прости меня, Саня!
Так, в основание гильзы вкручен капсюль? Замечательно!
Сытно чмокнув, затвор закрылся.
Встав с наветренной стороны, чтобы дым и пыль от выстрела не слепили мне глаза, я поднял вверх флажок:
— Ор-рудие!
«А-А-А-А-АРГXXХ!» — ответила мне «Наташа»!
Через секунду над вершиной холма поднялось серое облачко взбитого в мелкую пыль и крошку железобетона.
Хорошо, но чуть высоковато! (Наш корректировщик фенрик Калле Эско в куполе восточного каземата лишь чуть-чуть не успел передать координаты на батарею, куда уже подвезли снаряды из НЗ начальника артиллерии дивизии, когда русский снаряд просто как бритвой срезал мощный броневой гриб высотой всего сорок сантиметров с шестью узкими смотровыми щелями. Корректировщики в бронекуполе центрального каземата, увидев это, в диком ужасе немедленно кубарем скатились вниз, в ДОТ, хотя их купол и не был поврежден! Прим. Переводчика).
Так, дым за целью, а по направлению хорошо!
— Верно!
— Прицел четырнадцать!
— Оррудие!
«А-А-А-ААРГXXXX!»
Эх, хорошо пошла! Белофинские пулеметы вдруг просто захлебнулись… (Второй русский снаряд проломил стену нашего центрального каземата, пробив в ней рваное отверстие размером два на два метра. От чудовищного удара в ДОТе погас свет, и черная тьма, наполненная клубами серой бетонной пыли, от которой смертно перехватывало дыхание, теперь озарялась только трещащими голубыми вспышками коротких замыканий. Гарнизон ДОТа, бросив свои боевые позиции, со всех ног устремился к задней бронированной двери… У меня текла кровь из ушей и носа, в голове мутилось и звенело, но я сумел предотвратить панику, застрелив пару негодяев из своего верного «Лахти». Еще одного подлеца заколол финским ножом (puukko) мой верный фельдфебель Отрывайнен… Хорошо, что пулеметчики остались на своих постах! Потому что перед боем я догадался пристегнуть их к станкам пулеметов наручниками. Прим. Переводчика) (Юсси, вот как? А у меня дома тоже есть наручники, украшенные розовым мехом! А не хотел бы ты… Прим. Редактора) (Нет. Прим. Переводчика) (Извини, Юсси, старина, я просто неудачно пошутил… Хотел тебя малость подбодрить. Прим. Редактора) (Ничего, бывает. Прим. Переводчика).