Бином Ньютона, или Красные и Белые. Ленинградская сага.

— Виноват, товарищ армейский комиссар второго ранга! А может, не он главный преступник? — выбросил ладонь к виску Вершинин.
— Ничего…, — с внезапной тяжелой, свинцовой ненавистью в голосе обещающе произнес Мехлис. — Мы это дело обязательно разъясним…
«Пиздец комдиву!» — грустно подумалось мне. (По нашим разведданным, командир и комиссар указанной дивизии были репрессированы. Прим. Переводчика) (За что?! Прим. Редактора).
  
Отказавшись после погрузки сесть в кабину, комиссар полез в кузов, на все настойчивые уговоры военфельдешера отвечая:
— А партполитработу с бойцами в дороге кто проводить будет? Пушкин?
Последним, что я увидел, когда машина тронулась, было то, что Лев Захарович тщательно укутывал снятым с себя полушубком раненного бойца. Как видно, партполитработу в войсках товарищ Мехлис понимал очень своеобразно.
  
19
 
Когда санитарный фургон, завывая на подъеме мотором, скрылся за поворотом, Вершинин посмотрел на наши сумрачные физиономии и скомандовал:
— Батарея, становись! Равняйсь! Смирно! Вольно… Товарищи артиллеристы. Довожу до вашего сведения, что мы с вами находимся на войне! А война без жертв не бывает. Другое дело, что жертвы бывают оправданные и … не очень… Но с нашей батарейной колокольни мы не можем всего видеть и знать! Полагаю, что бойцы из того батальона просто проводили разведку боем, отвлекая на себя внимание противника, а в это время основные наши силы успешно форсировали реку в совершенно ином месте. (Нет, они форсировали «Реку смерти» там же, но на день позднее. Прим. Переводчика).
Наша же боевая работа оценена командованием достаточно высоко! Старшина Петрович!
— ЙААА!
— Выйти из строя!
— ИЙЙЕСТЬ!
Старый служака четко отрубил три шага и мастерски развернулся через левое плечо, замерев перед строем по стойке «смирно».
— Товарищ старшина! Поздравляю Вас с получением боевой награды и при этом хочу особо отметить, что в Вашем лице награжден весь личный состав нашей батареи!
— Служу Трудовому Народу!
— Вольно. Приступить к занятиям по распорядку дня! Комсостав — сбор в штабе. Разойдись!
… Когда я, Саня, Ройзман и Петрович расселись вокруг сбитого из крышек снарядных ящиков стола (да, я понимаю, что это оборотная тара строгой отчетности! Однако никто из нас подписку о материальной ответственности за их сохранность не давал!) Вершинин достал из металлического ящика из — под ЗИПа большую фляжку, обшитую темно-серым сукном.
Налив её содержимое в зеленый новенький котелок, он отстегнул медаль с ватника Ивана Петровича и опустил в масляно качнувшуюся жидкость:
— Давай, товарищ… чтобы не заржавела!
Старшина истово принял котелок, перекрестился и немедленно, в три огромных глотка, его выпил!
Потом оглядел нас, опешивших, подобревшим взглядом:
— Что, что-то не так?
Вершинин печально заглянул в котелок:
— Одна-а-ако… пол-литра спирта одним махом… Вы, часом, не в Гвардии ли служили?!
— Так точна! В Гвардейском Флотском Экипаже, на «Полярной Звезде», откуда был списан за окаянное пьянство!
— Оно и видно-с… Куда уж нам, армеутам, за гвардейцами тянуться, нам бы только лаптем щи хлебать … Вижу, товарищи, что праздник на этом и закончился.
— Почто же? Ежели Вы про ханку, то энту пакость мы завсегда в запасе имеем… Для медицейского растирания радикулита! — фарисейски потирая себе поясницу, сообщил старшина. — М-могем оную немедля предоставить!
— Ишь ты, что у нас в подразделении происходит! — ужаснулся комбат. — Старший офицер!
— Я…, — уныло подал голос ваш покорный слуга.
— Отчего же Вы не в курсе?
— Виноват-с…, — а что еще скажешь, коли сам понимаешь, что дурак.
— Другой раз будьте, пожалуйста, бдительней! А то они с Вашим разгильдяйством поди еще и бабу в расположение притащат… Ну, ладно, Петрович, тащи уж свое лекарство.
… Дальнейшее помню урывками…
…Вот Петрович, довольно улыбаясь, разливает из огромной (и где он только её прятал?) бутыли ароматного «ерофеича» (на литр виннАго спирту взять: пять чищенных грецких орехов, горсть лесных орехов, горсть кедровых орехов, горсть миндаля, добавить настой зверобоя. Прим. Переводчика)… Впрочем, у артиллеристов всегда найдется и выпить, и закусить! Это вам не презренная забитая, серая махра! (пехота. И почему же презренная?! Прим. Переводчика)
… Вот Вершинин, хитро щуря глаз, допытывается:
— Скажите честно, Ройзман, Вы …шпион?
— Да отчего вы, господин подполковник, это взяли? — совершенно искренне изумился обер-лейтенант.
— Судите сами: служите Вы по военно-дипломатической части, которая издавна считается легальной крышей для военных агентов, а во-вторых, с изумительной чистотой владеете русским языком-с…
— Ну, во-первых, я с отличием закончил Гейдельберг, отделение русистики, и диплом защищал по кафедре Русского Средневековья…
— Правда? Что, там есть такая кафедра?
 
 
— «Не лепо ли ны бяшетъ, братие,
 
начяти старыми словесы
 
трудныхъ повестий о пълку Игореве,
 
Игоря Святъславлича?
 
Начати же ся тъй песни
 
по былинамь сего времени,
 
а не по замышлению Бояню!
 
Боянъ бо вещий,
 
аще кому хотяше песнь творити,
 
то растекашется мыслию [49] по древу,
 
серымъ вълкомъ по земли,
 
шизымъ орломъ подъ облакы.»
 
 
— Хватит, хватит! Верим-с…
— А во-вторых, мою маму в детстве звали Наташей Оболенской…Они в июле четырнадцатого всей семьей поехали на воды в Баден-Баден, ну и попали там под интернирование…
— Так Вы, выходит, совсем и не еврей?! — радостно изумился Вершинин.
— Ну как Вам сказать?… Мишлинг… У нас вообще в семье с самоидентификацией сложно! Вот мой брат, натуральный жид, он сейчас в Люфтваффе на «Хеншеле — Блитц» летает, так настолько был раньше ортодокс, что его в «Люфтганзе» по субботам на рейс не назначали! А сестренка у меня русская и православная.
— А Вы?
— А я еще молодой! Подрасту, может и определюсь… А кстати, хотите я вам фотографии покажу? — с этими словами Ройзман мгновенно извлек маленький кожаный альбомчик. Любят же немцы фотографии смотреть!
— Вот, это мои милые муттер и фатер…, — на снимке были изображены сидящий в инвалидной коляске бравый молодой офицер с Железным Крестом на груди и рядом с ним стоящая гордо и прямо юная девушка в белом фартуке медсестры. — Вы не подумайте плохого, мой фатер на Западном фронте воевал! В четырнадцатом году на Марне его так лягушатники изувечили…
— Как же они поженились? Он же безногий? — изумился Саня.
— Эх, молодежь… Ноги здесь не главное! Была бы душа у человека! — наставительно поднял вверх палец Петрович.
— Разумеется, в браке главное душа! То-то у них аж трое детей, и, видать, погодки…, — улыбнулся Вершинин. — Но как Вас в армию-то занесло?
— Ну, после Университета я честно пошел работать в католическую школу, в Брюквенвальде (Как я ни искал, но так и не нашел в «Бедекере» [50] этого места. Прим. Редактора) (А топокарту Генеральштаба взять было слабо? И ещё лупу! Прим. Переводчика) Надо было долги за образование отрабатывать, я же ведь учился по католической стипендии! (Вот вам и еврей! Прим. Редактора) Там стал преподавать, правда, не по своей специальности, историю, а иностранные языки: немецкий, латынь и греческий…
— А что, у вас в школе немецкий шел как иностранный? — осоловело мигнул Саня.
— В Шварцвальде? Да… Да только не долго я там прослужил!
— Что так?
— А вы смеяться не будете? Ну, вот, однажды во время воскресной мессы моя любимая ученица, шестнадцатилетняя Натали, активистка Jungvolk, [51] между прочим, заманила меня на церковные хоры. И вот представьте, камрады, когда орган кирхи вдруг затих, сверху неожиданно раздался ликующий девичий вопль, плавно переходящий в женский: «О, майн гот! Дас ист фантастиш!!!» (Ну это просто мерзко! Работать в католической школе, и таскать на хоры каких-то презренных двужопых чудовищ! То ли дело, я понимаю, пригласить полюбоваться фресками пухленького католического послушника… Прим. Редактора) (Вот педераст. Прим. Переводчика) Пришлось мне, подтянув штаны, спешно покидать деревню…бегом!