Забытые на обочине
Категорических - не было. Николай Иванович угрюмо смотрел в стол, но пара мужчин недовольно заерзали на стульях, обозначив тем самым свое отрицательное отнощение к общему мнению - однако голоса не подали из чувства корпоративного братства. Председатель сделал резюме:
- Я рад нашей согласованности, коллеги. Марк Семенович, будьте милостивы и подготовьте официальные документы для представления во власть придержащие инстанции. Мы предлагаем освободить парня от пребывания в стационаре.
Потом ещё четверть часа ушло на обсуждение психического состояния убийцы, зарезавшего два года назад собственного ребенка вместе женой и, по постановлению суда, отправленного на излечение. Никаких намеков на исправление его разума не было: пусть сидит в "психушке". Хотя, по мнению многих, истинное место его было - в тюрьме, а ещё того лучше, на висилице.
На этом заседании комиссии закончилось и Лурье вместе с Дорой Сергеевной спустился по лестнице в фойе, где он сказал.
- Спасибо вам за поддержку, коллега.
- Я не кривила душой! - независимо ответила она.
- За это и спасибо. - улыбнулся Лурье. - Подвезти вас до дому? Вы в центре живете или за Волгой?
- В центре... Если вас не затруднит.
- О чем речь.
Они вышли на улицу и в лицо ударил сухой снег - с замерзшей Волги дул холодный ветер и поземка завихривалась на тротуарах. Лурье довел свою спутницу до синего, обшарпанного "форда" и сказал, словно оправдывался.
- Она только с виду иномарка. Старая рухлядь шестнадцати лет. Может быть ещё и не заведется.
Но мотор завелся и Лурье заметил.
- Немного погреем, а то не поедет. Она, как я, - пока с утра пару чашек кофе не выпью, из постели вылезти не могу.
- А я с утра без сигареты в мир не врубаюсь! Прямо в постели курить начинаю, как муж не фырчит! - засмеялась Дора Сергеевна. - Так что, этот мальчик, Марк Семенович, он здоров, или вашу неувереность на комиссии расценивать как опасение? Он никого не убьет более?
Лурье ответил спокойно.
- Моя неуверенность чисто профессиональная. Терапевт скажет: "он здоров, как буйвол". Но я о другом. Гриша Нестеров был вычленен из общей системы жизни мальчишкой. А теперь - это взрослый человек...
- С разумом ребенка? - живо спросила Дора Сергеевна. - У него сохранилось детское восприятие мира?
- Ну, так утверждать нельзя... У него ясные мозги, но это, конечно, не тридцатилетний мужчина в общем понимании. Восприятие мира у него, я бы сказал... ТЕЛЕВИЗИОННОЕ.
- Это как? - не поняла собеседница.
- В последний год, поскольку я уже утвердился в мысли добиться его выписки, в их палату поставили телевизор и с жизнью вне стен своего заточения он и знакомился через экран. - Лурье неловко рассмеялся. - Ничего умней, к сожалению, я придумать не мог. Так что при всем безобразии и искажении действительности, которое наш телеэкран выдает, в целом он, Гриша Нестеров, имеет представление о тех переменах, которые прошли за десять лет. К тому же, он очень много читал... И все же это не мужчина тридцатилетнего возраста.
- Простите, он же воевал в Афганистане?!
- Какой там воевал! - безнадежно отмахнулся Лурье. - Прослужил полгода, и дезертировал из армии в январе, за месяц до выхода наших войск из Афгана.
- Дезертировал? С поля боя?
- Нет... Тут не без черного юмора. На марше в горах его прохватил жестокий понос, он спустил штаны и застрял с автоматом в кустах, а колонна ушла вперед... Потом обстрел, атаки, душманы и прочие военные заварухи... Определение - дезертир. Но под топор его подводить не хотели, дело уже шло к концу... Попал в армейскую психиатрию, а вот там его дела пошли хуже.
- Скажите проще. - твердо прервала Дора Сергеевна. - Его активно "залечили"?
- Трудно сказать. - нерешительно оветил Лурье. - До нас он сменил дюжину лечебниц. Спрева военные, потом гражданские. Но я не о том. Меня волнует его адаптация. Он ушел из СССР, а вернется - в Россию.
- У него никого нет? Никаких родственников?
- За эти годы умерли мать с отцом. Последний, кстати сказать, генерал. Остался только брат, да и тот сводный. Они родные по отцу. Мой парень никуда не писал уже года четыре.
- А вы этого сводного брата не нашли? - спросила она удивленно.
- Давно нашел. На днях я ему опять позвоню в Москву, сообщу, чтоб ждал... Но ощущение такое, что большой любви, мягко говоря, между братишками нет. Вряд ли мой Григорий найдет там опору.
Лурье тронул машину и включил "дворники", которые заработали, издавая скрежет на обледеневшем стекле. Дора Сергеевна сказала убежденно.
- Все равно, Марк Семенович, держать парня мы не имеем права. Скажите, а вот это вздорное предложение Николая Ивановича, чтоб каждый садился в случае чего вместе с пациентом, за которого отвечает, в тюрьму...
Лурье засмеялся, перебивая её.
- Предложение не такое уж вздорное, в данном случае, Дора Сергеевна, я готов подписать такое заявление. Если мой Гриша Нестеров окажется опять под судом - я сяду на одну скамейку с ним!... На преступление он не пойдет, если не создастся такая сверх-экстремальная ситуация, при которой озвереет любой из нас. В том числе и мы с вами. Другой вопрос - как он вообще приладится к бытовому сущестовавнию. Уж больно скверная у нас общая обстановка.
Дора Сергеевна кивнула.
- Вы правы. Время у нас жестокое и подлое, чего уж там, но не думаю, чтоб он сгиб.
- Не знаю, - Лурье выполнил поворот. - Я бы всех таких потерянных и забытых обществом людей, больных и здоровых, собирал где-нибудь в хорошем климатическом районе, в Крыму, к примеру. Давал бы им простую работу по вкусу, нормальный быт и пусть бы жили себе там...
- Резервация?! - удивилась Дора Сергеевна, а Лурье ответил серьезно.
- Да. Если угодно. Резервация, колония, изоляция от нашего мира, который порой похуже любой тюрьмы, любой "психушки". Не все приспособлены к подобной жизни, попросту говоря.
Дора Сергевна засмеялась.
- Я - первая кандидатка в вашу колонию, Марк Семенович! Когда ваша мечта осуществиться, тут же попрошусь к вам!
- Если и осуществиться, то не здесь. - с полуулыбкой ответил он. - Я очень скоро убываю... На свою историческую родину.
- В Израиль?! - уточнила она весело. - В добрый час! Имей я что-нибудь ещё еврейского в себе, кроме имени, последовала бы за вами. Жизнь на земле МОЕЙ исторической родины стала перманентно непереносимой!... Но все же... Марк Семенович, а вам не страшно уезжать?
- В Израиль? - Лурье рассмеялся. - Страшновато... Знаете, Дора Сергеевна, в известной степени я с моим пациентом Гришей Нестеровым окажусь в равном положении. Что он здесь появится у себя дома, что я на земле предков - оба в чужой жизни, оба беспомощны. Вы меня понимаете?
- Я вам верю. - просто ответила Дора Сергеевна и более они к этой теме не возвращались.
Через пять минут Дора Сергеевна вышла из машины:
- Спасибо, Марк Семенович, и, кстати, - С Рождеством Христовым вас! Завтра грядет.
- Вас так же, Дора Сергеевна.
... Приходится отметить, что последующие действия Доры Сергеевны были по меньшей мере непоследовательны, или, сказать точнее, - резко противоречили логике её позиции на комиссии и при беседе с Марком Семеновичем. Озябшая в холодной машине врача, она согрелась в горячей ванне, в теплом халате побродила по пустой квартире, почувстовала себя одинокой, всеми забытой и позвонила самому своему близкому человек на данный момент жизни - полковнику милиции Краснопольскому. Час был поздний, но полковник оказался в своем служебном кабинете. И настроение любимой подруги угадал с первого слова.
- Ты скучаешь и чувствуешь себя всеми покинутой. Так?
- Так. - буркнула Дора Сергеевна.
- Но я приехать сегодня не могу. У меня ночью неотложные дела.
- Вечно у тебя по ночам дела, мильтон паршивый! - изобиделась Дора Сергеевна. - Никогда нет рядом, когда нужен. И, кстати, сегодня вопрос вовсе не в сексуальных радостях, а я к тебе по делу твоего профиля.