Нелюбимый (СИ)

Девочка внимательно и не спеша смотрела на каждого присутствующего и если узнавала, то смущенно улыбалась или строила глазки. Увидев Сашку, она не сдержалась и, указав маленьким пальчиком, сказала:
— Саса!
Он протянул к ней руки, она спрыгнула с колен бабушки и побежала к нему в объятья. Сашка решил повторить любимый вопрос Давида и спросил:
— Кто моя сладкая булочка?
— Я-я-я-я-я! — ответила она радостно и засмеялась вместе со всеми.
Первыми ушли близнецы с Варей, вслед за ними встала Алевтина:
— Еще раз поздравляю вас, Елена Павловна.
— И я тебя.
Они направились в прихожую. Сашка сидел на диване и, похоже, провожать Алевтину не собирался. Давид наблюдал за ним молча.
Вдруг они услышали голос Алены:
— Саша, Давид!
Когда они оба бросились в коридор, то увидели, что Алена пытается удержать Алевтину.
— Ей плохо, скорую, скорей! Она без сознания!
Неотложка приехала за десять минут и еще через полчаса они были в больнице. Алевтину привели в чувство почти сразу, осталось определить причину ее ужасного самочувствия. Обследование заняло еще немного времени, и после этого врач сообщил Алене, Давиду и Саше, которые сидели и ждали диагноз в коридоре больницы.
— Сложная ситуация, — врач прятал глаза, — она и сама все понимает, но плачет, очень хочет оставить ребенка. А это большой риск. Поэтому попрошу вас переубедить ее, если сможете, конечно…
Алена и Давид выжидающе посмотрели на Сашку.
— Я не знал о беременности, — тихо сказал тот, — но это мой ребенок. Я в этом не сомневаюсь…
— А какой диагноз? — спросила Алена у врача.
— Предлежание по рубцу и подозрение на врастание. Так что подумайте хорошенько, прежде чем принять решение, — и доктор, похлопав по плечу Сашку, направился в свой кабинет.
Алене все стало ясно. У нее такой же диагноз был, когда она забеременела Дашей. Но она справилась. И Алевтина сможет, если захочет.
Давид тоже сразу понял, в чем дело, и спросил у Алены:
— Как ты думаешь, наш доктор, который тебя наблюдал, еще работает?
— Аркадий Михайлович? Думаю, что да.
— Надо будет найти его данные, созвониться и как можно скорей перевезти к нему Алевтину.
Давид отошел в сторону, с кем-то поговорил по телефону и выдал необходимые указания.
Потом подошел ближе и услышал, как Алена успокаивает сына:
— Он замечательный врач. И если она будет слушаться его, то у нее все получится.
— У нас все получится, — поправил сын маму, — тем более Аля хочет этого ребенка. Сами ведь слышали… — его голос дрожал. — Я пойду поговорю с ней.
— Конечно… — Алена улыбнулась сыну.
— Это мой ребенок!
Давид и Алена кивнули.
— Я дурак! — продолжил Сашка, — Я дал себе обещание… глупое обещание… хотя… я не знаю…
— Обещание? Какое? — спросила Алена.
— Я прочитал одну притчу и понял, как она верна, — Сашка отвернулся и посмотрел в окно: — Мужчину и женщину разделяют двадцать шагов. Так вот… каждый из них должен сделать свои десять и остановиться. Если тебя там не встретили, то не нужно делать одиннадцатого. Потому что потом придется делать и двенадцатый, и тринадцатый, и так всю жизнь… Я не хотел бегать за ее любовью всю жизнь. Хотел, чтобы она сделала свои десять… а я свои…
Алена подошла к сыну и обняла со спины.
— Мам… — спросил он тихо, — ты считаешь, это неправильно?
— Сашка… — она прислонила голову к его спине, — любовь нельзя подогнать под общее мерило. Я готова была делать и двадцать, и еще двадцать, и еще миллион шагов. Я долго добивалась твоего отца… Да ты и сам, наверное, все помнишь.
— Помню. Но мне казалось, что он сразу тебя полюбил… ну, как сразу… ну…
— Нет. Я много лет стучалась в его сердце. И даже когда он открыл его для меня, он потом еще долго делал мне больно… пока научился любить… Ведь это умеют не все.
— Думаешь, Аля просто не умеет?
— Или не умеет, или боится. Возможно, она теряла надежду? Много раз ее обманывали, или она отчаялась… не знаю… чувствую только, что у нее чистое сердце, только разбитое на мелкие части, поэтому она никого к себе не подпускает.
 
Алевтина лежала, смотрела в потолок, и из ее глаз текли слезы. В горле стоял ком, в котором скопилась вся боль, которую хотелось выкричать, выплеснуть из себя, но девушка не могла себе этого позволить. Ей казалось, что душу кто-то раздирает острыми когтями.
Она давно уже поняла, что проклята. У нее ничего не получается. Как только случается что-то хорошее — следом за ним обязательно прибегает смерть. Она хватает и уносит в своих черных лапах прекрасный зародыш счастья и оставляет Алевтину наедине с одиночеством.
В палату зашел Сашка и присел к ней на кровать.
— Ты ведь хочешь сохранить нашего ребенка, правда? — спросил он.
Она закивала.
— У мамы был точно такой диагноз, но она справилась и родила Дашку. Так что все получится, вот увидишь!
Он взял ее за руку. Его женщина была такой бледной и грустной. «Бедная, несчастная девочка, — подумал Сашка, — я никогда ее не оставлю!»
— Спасибо, что не забыл… спасибо, что прислал этот букет.
— Правда, я до сих пор не знаю, какие у тебя любимые цветы…
— Ромашки.
Из ее глаз опять полились слезы, а у него защипало в носу от жалости к ней.
— Я знаю про тебя все. Знаю, что ты была под следствием и знаю, что невиновна. Сейчас главное успокоиться и сохранить нашего ребенка. О нас с тобой мы подумаем позже, хорошо? — спросил он, и, не дожидаясь ответа, продолжил: — Главное, чтобы с малышом было все хорошо, а мы с тобой… потом… решим…
Когда Сашка зашел в палату, Давид присел на стул в коридоре. Алена осталась стоять у окна. Она очень сильно сомневалась, говорить ли Давиду о том, что ей было очевидно, а они с Сашкой даже не подозревали. Все же она решилась, присела возле мужчины и сказала:
— Давид, я не могу молчать… я должна тебе сказать…
Давид напрягся. Почему-то он решил, что она хочет поговорить о них. Возможно, поставить решающую точку. Но сейчас ему меньше всего хотелось выяснять отношения. Хотя какие у них могли быть отношения? Давид давно уже понял и принял тот факт, что он никогда не пойдет на это. И не потому, что боится. Если Давид чего-то и боялся в жизни, то только потерять то, что у него есть: свою семью. Свою большую дружную семью. Чужую по крови. Но свою по сути. Пусть он иногда и упрекал самого себя, что это семья не его, а брата, но кроме них, у него все равно никого не было. И он понимал: чтобы сохранить все, как есть — не нужно ничего менять. Ничего!
— Не надо, Ален, — он резко встал.
Что там Алена говорила про свои двадцать шагов? Так вот, когда она шла к Диме, делала двадцать, потом еще двадцать шагов, то Давид шел в обратном направлении. Он уже тогда бежал от нее. И бежал так быстро, что сейчас и жизни не хватит, чтобы им обернуться и пойти навстречу друг к другу.
Она тоже встала и громко сказала:
— Надо! Иначе я себе этого никогда не прощу.
Пока Давид искал слова, чтобы ее остановить, она коснулась его пиджака, резко убрала руку и прошептала:
— У Алевтины был ребенок.
Она сразу смутилась и добавила:
— Был… или есть… не знаю…
Давид поменялся в лице:
— О чем ты говоришь?
— Ее диагноз. Он говорит о том, что у нее было кесарево. Что у нее есть шов от кесарева и теперь в этот шов… не знаю как объяснить… врастает другой плод… ребенок… понимаешь? Я хочу сказать, что это не первая ее беременность и роды.
— И? — Давид до сих пор не понимал, о чем она говорит.
— Вдруг он был от тебя?
Давид оцепенел от изумления: смотрел на Алену и часто моргал. Постепенно разум и способность рассуждать стали к нему возвращаться, и он спросил у Алены:
 
— Что же с ним случилось?
— Я думала, что ты собрал на нее всю информацию. Но похоже, что не всю…
Давида опять охватила невероятная злость. И уже не на себя, а на эту Алевтину, которая ворвалась в его жизнь девять лет назад, перевернула все вверх дном и сделала так, чтобы он презирал и ненавидел себя. Он вскочил и рванул в палату. Алене пришлось бежать за ним, она понимала, что Давид не станет церемониться и вытрясет всю информацию.