Скажи на милость (ЛП)

Не помогает и то, что рука Чейза держится за подлокотник, а моя безвольно висит сбоку, мои потные ладони намокают на джинсах. Мне приходится протирать их несколько раз, чтобы рассеять влагу, и в то же время я делаю несколько успокаивающих вдохов. Когда музыка прерывается, я чувствую и слышу, как Чейз наклоняется к моему правому уху.
— Нервничаешь, Паркер?
Я почти задыхаюсь. — Нет. Почему ты спрашиваешь?
  
Мои глаза все еще на сцене, но я не слышу и не замечаю, что что-то происходит. Единственное, что я могу заметить, это его дыхание на моей шее и то, как его плечо практически касается моего. Моя кожа горит при контакте.
— Ты ерзаешь.
Низкий тембр его голоса пронзает меня электрическим током, прямо из правого уха и вниз между ног. Я слегка ерзаю на стуле, не обращая внимания на пульсирующее ощущение в шве джинсов.
 Боже, Джульетта. 
— Я? — невинно спрашиваю я.
Проходит несколько секунд, в течение которых он не отвечает мне, поэтому я отрываю глаза от сцены и вижу, что он наблюдает за мной. Его взгляд блуждает по моему лицу туда, где мои руки покоятся на коленях, прежде чем снова взглянуть на меня.
— Может, тебе стоит перестать пялиться, — говорю я ему, осмелев.
Даже в темноте я вижу, как его глаза слегка сужаются от моих слов. — Я? Это честная игра , Паркер.
Что-то раскаленное добела пронзает меня от его слов. Я открываю рот, чтобы возразить, но очередная волна музыки пересиливает театр.
Я возвращаюсь к сцене, безнадежно надеясь, что он не заметит, как я покраснела, или как сильно я пытаюсь не задыхаться от его слов.
На полпути к монологу, достойному съеживания, один из старших детей говорит что-то, что заставляет Чейза хихикать.
—  Я буду жить в твоем сердце, умру у тебя на коленях и буду похоронен в твоих глазах. 
— Что смешного? — шепчу я, снова глядя на него.
— Разве мне нельзя смеяться? — он спрашивает.
Я открываю и закрываю рот, чтобы сказать ему, что не понимаю, почему он смеется, но он опередил меня. Он снова наклоняется к моему правому уху, и его дыхание снова скользит по моему телу. Мои глаза ненадолго закрываются, кожа покалывает.
— На елизаветинском сленге «умереть» было эвфемизмом для обозначения оргазма, — мурлычет Чейз. Его рука доходит до бедра. Он в дюйме от моего бедра, потому что наши сиденья так близко, и я чуть не задыхаюсь от почти контакта из-за того, как от него исходит тепло. Но он должен чувствовать мою энергию, потому что, как только я сглатываю, он убирает руку. — Бенедикт только что сказал своей возлюбленной, что «умрет» у нее на коленях.
— О, — шепчу я, чувствуя лихорадку.
— Следует также отметить, что название пьесы « Много шума из ничего» является грязным каламбуром. «Ничего» было елизаветинским эвфемизмом для женского… — он замолкает, и когда я смотрю ему в глаза, он ухмыляется.
 Почему здесь так жарко? 
Спектакль продолжается в том же духе — Чейз каждые несколько минут наклоняется и шепчет мне на ухо. Что-то о самой пьесе или о Шекспире. Внезапно спектакль заканчивается, и я вижу сияющего Джексона на сцене, который улыбается, а Чейз небрежно машет ему рукой.
Я собираю свои вещи, намереваясь выйти из зала так, чтобы мое нижнее белье не промокло, но у Чейза другая идея.
Он следует за мной из театра, кладя руку мне на поясницу, как джентльмен, пока мы ждем Джексона. Люди расходятся и идут к своим машинам, но Чейз висит рядом со мной, пока я стараюсь не «ерзать».
— Как у тебя работа? — спрашивает он, засунув руки в карманы.
Я пожимаю плечами. — Отлично.
Он фыркает и смотрит в сторону. — Просто хорошо? В чем проблема? Я бы подумал, что Человеческая сексуальность может тебя заинтересовать.
Я смотрю на него, и его голубые глаза впиваются в мои. — Это интересно.
— Но… — бормочет он, делая шаг ближе.
Я оглядываю пустую школу и понимаю, что стою перед Академией Святой Елены одна, с Чейзом Рейвэджем. Парковка уже расчищена, и на пыльном оранжевом небе его глаза кажутся золотыми, а не голубыми.
 Не то чтобы я замечала его глаза. 
— Но, — фыркаю я, скрестив руки на груди. — Один из моих студентов вчера сказал мне что-то, о чем я не могу перестать думать.
Он выгибает бровь и наклоняет голову, ожидая, что я продолжу.
 Почему я говорю ему об этом? 
— Она сказала, что однажды я прославлюсь своей академической работой. Но я не хочу, чтобы меня запомнили только этим. — Я смотрю на бетон. — Мне двадцать шесть, и только сейчас мне приходит в голову, что я, собственно, и не жила.
Чейз открывает рот, чтобы ответить, но в этот момент Джексон ломится в парадную дверь здания, и я отвлекаюсь на то, как лицо Чейза сморщивается от восторга, когда он отстраняется от объятий моего брата. Я всегда забываю, как они близки, как им комфортно друг с другом.
Я быстро обнимаю Джексона, и мы все вместе идем к парковке. Джексон садится в свою машину и уезжает, оставив нас с Рейвэджем наедине с нашими двумя машинами в двух шагах друг от друга — его машина в тысячу раз лучше, чем мой подержанный «Фольксваген-гольф». Настолько, что я не могу понять, что это за машина.
Я поворачиваюсь к нему лицом, ожидая быстрого прощания, но вместо этого он прислоняется к своей машине и наблюдает, как я пытаюсь открыть дверь.
— Иногда заедает, — бормочу я, крутя ключ и пытаясь унять дрожь в руках. — Давай, ты, кусок…
— Позволь мне.
Я резко вдыхаю, когда передняя часть его тела прижимается к моей спине. Мое тело вздрагивает один раз. Его рука обхватывает мою, слегка высвобождая ключ, прежде чем снова повернуть его.
Двери со слышимым щелчком открываются, но Чейз не отступает. Он прямо за моей спиной, и мне приходится закрыть глаза, чтобы выровнять прерывистое дыхание. Его рука сжимает мою, и мне требуется секунда, чтобы понять, что он вытаскивает ключ из замка. Тем не менее, он не двигается, за исключением мягкого удара большого пальца по моей ладони.
— Чейз..
Он отступает — на несколько шагов, на самом деле. Когда я поворачиваюсь к нему лицом, выражение его лица слегка сбито с толку, но затем он возвращается к своему обычному стальному «я» — как будто снова закрывается.
Откашлявшись, он указывает на свою машину.
— Мне нужно идти. Спокойной ночи, Паркер. Передай Дункану привет, — добавляет он, практически рыча последнее предложение.
Глядя, как он уезжает, я жду, пока он скроется из виду, чтобы глотнуть воздуха. Я не осознавал, что задерживаю дыхание. Дункан… он имел в виду Дилана? Полагаю, он не знает о том, что мы расстались. Если бы он это сделал, остался бы он дольше? Предлагаемый ужин? Прижался ко мне сильнее?
Возможно, это было причиной его многогранного выражения лица, когда он отстранялся. Он тоже это чувствовал, но думает, что я все еще помолвлена с Диланом.
Забираясь в машину, я несколько минут смотрю на руль.
Я должна пойти на следующей неделе — на вечеринку Чейза.
Я должна пойти и получить удовольствие.
Это не имело смысла. Это шло вразрез со всем, что я когда-либо думала, что хотела, или думала, что знала. Но, возможно, в этом был смысл.
Я никогда ничего не делала исключительно для себя, и посмотрите, куда это меня привело?
Я быстро составляю в уме список плюсов и минусов. Этот отличается от моих последних сотен или около того, потому что вместо того, чтобы сравнивать данные с Диланом, я сравниваю их с Чейзом. Данные никогда не помешают, и в данном случае они могут мне только помочь, верно? Данные никогда меня не подводят.
Когда я взвешиваю все «за» и «против» обоих вариантов, ответ проясняется, и туман рассеивается.
  
 Плюсы: меня интересуют внеклассные занятия Чейза, я могу обыскать его квартиру, мне нужно встретить больше людей, которые не являются учеными или аспирантами, я недавно вышла замуж, Чейз будет там, я хочу пойти, я не могу больше тратить время на жизнь, которая больше не похожа на мою