Умирать не советую (СИ)

Я тоже многое не понимала, знала только одно, что я, лишённая жизненно важных функций, до сих пор пребываю здесь. Я не чувствовала, что умерла — все ощущения и эмоции сохранились, более того, они преобразовались в нечто усложнённое. То, чего мне не доставало, добавилось. Что являлось лишним исчезло. Я находилась не в своём физическом теле, а оценивала происходящее со стороны. Если вспомнить, что со мной происходило в момент смерти — это было странное ощущение… Мне не с чем сравнить. Возможно, всё изменилось с той секунды, как в мою голову влетела пуля. Я её не почувствовала так, как должно быть, когда внедряется нечто инородное — хотя откуда мне это знать, но явно помню ощущение раскалённого металла и стекание жидкого по моей гортани. Ощущение мерзкое. Сознания я не теряла и продолжала всё слышать — как простучали удаляющиеся шаги и хлопнула дверь. Но то, какие ощущения пришлось испытать моему телу — не самое ужасное. Самое невыносимое происходило до, когда на моих глазах первой убивали Веронику, заменившую мне мать с девятилетнего возраста, а вместе с ней её не рождённое дитя — моего племянника, или племянницу.
Медведь прислал исполнителя, чтобы тот уничтожил нас — за недоразумение, за глупую оплошность. Наказание за наш неверный поступок — помеху на дороге в момент его передвижения вышло таким: нас не должно быть вообще.
В моей голове до сих пор звучал шквал злостной брани, извергающийся из охрипшей надорванной глотки. Перед глазами стояла его перекошенная от гнева физиономия: ноздри раздувались подобно парусам, кожа была натянута от перенапряжения, красная, блестела. Помню его дёрганные движения и размашистые руки, которые он выкидывал направо и налево…
Я теперь поняла, что оказалась той крайней (оказались мы с сестрой), на ком медведь сорвал свою накипевшую злость. Не знаю, что у него произошло на самом деле, или он сам по себе просто конченый психопат… И только сейчас, растворяясь в ночном мраке, я, убитая горем, начала действительно осознавать, что же сегодня с нами произошло, будто стала трезветь после продолжительной пьянки. Ярость, какая сейчас вскипала во мне, была несравнима с нервозным дёрганием той свиньи, не поленившейся прислать к нам убийцу для расправы с нами уже на следующий день. Я начала понимать, что не отступлюсь. И неважно… какой бы бестелесной я не стала, ясно было одно: моих врагов уже не спасти.
Весь следующий день я пыталась что-либо предпринять. Для начала пробовала выйти на улицу — ничего не получалось. Дверь напоминала мне сейф: я билась в неё, царапала, хватала за ручку… Ну как же так? Ведь она не заперта, изнутри открывается всего лишь поворотом ручки, а я ничего не могу сделать… Окно! Я ринулась на балкон — на всех других подоконниках стояло множество горшков с фиалками, которыми Вероника дорожила, я побоялась их повредить. Балконные створки мне так же не поддавались; я прильнула лицом к стеклу и удручённо уставилась на оживлённую улицу, которая теперь стала для меня недосягаема. Люди проходили мимо, заворачивались в плащи, придерживали раздувающиеся шарфы возле горла… Надо полагать, градус снизился, похолодало, а я стояла на бетонном полу босая и понятия не имела: зябко моим ногам, или хорошо, как было недавно, в последние деньки уходящего лета. О приближении осени говорили появившиеся на деревьях жёлтые листья — не замечала раньше таких мелочей, не могла позволить себе вот так растрачивать драгоценное время на подробное разглядывание городского пейзажа.
По тротуару ковылял с бадиком сосед по площадке. Шёл размеренно, привычно переставляя конец постукивающей палки с места на место с одним и тем же интервалом. Остановился, пропустил машину, вновь двинулся вперёд к нашему дому. Я начала истошно взывать к нему, чтобы он поднял глаза, но нет… Сосед по-прежнему, не поднимая головы, приближался к подъезду, перед ступеньками достал ключи, прислушался — я в этот миг усилила крики о помощи; через несколько минут я услышала, как закрылся лифт и хлопнула дверь в квартире слева от моей.
 
Телефоны беспрестанно звонили, пока не разрядились окончательно. На еде, совсем потерявшей товарный вид, начали скитаться мухи, они нахально обшаривали и тех, кто склонился над столом. Тела сидели на местах. Кажется, я уже привыкла к ним, даже поймала себя на неожиданных, случайно вырвавшихся словах, обращённых к Веронике. Заняться мне было нечем. Я могла бы отвлечься просмотром телевизора до тех пор, пока нас обнаружат, но пульт меня не воспринимал, как, впрочем, и всё остальное.
 Часть 2 
 
В какой-то момент я, нервозно взметавшись по квартире, опрокинула стакан с соком, в котором плавала муха, а потом я стояла, застыв в одном положении и удивлённо наблюдала, как сок стекает со стола, перемешиваясь с кровью. Я встрепенулась и начала пробовать сбивать с мест другую посуду… Снова — ничего. Это единственное, что произошло, возможно, из-за движения воздуха, который я взволновала (соединение с начальником я признала случайным, с каждым такое бывало, техника, что называется, глючила). После я так же в оцепенении наблюдала, как опрокинутый стакан очень медленно покатился на край стола, полежал, подумал и улетел вниз. Раздался звон. Теперь, помимо прочего кровавого хаоса, царящего на нашей, некогда отмытой до блеска, кухне, добавились осколки. Пришлось через них перешагивать — кто-то должен будет всё убирать.
Теперь я засомневалась в случайностях, и стакан уже был не единственной шаткой, не устойчивой, поддавшейся моим бестелесным усилиям материей, следом за ним в замедленном темпе прикрылась дверь — отражение кухни в зеркале исчезло. Исчез и залитый кровью натюрморт, я оказалась по ту сторону двери, больше она мне не поддавалась. Отрезанная от кухни, я стала ощущать себя в ограниченном пространстве. Зал-балкон-коридор — всё, что у меня осталось, дело не в малой площади, мне не хватало этих трупов, без них я считала себя неполноценной, только что отрезанной от пуповины. Я была привязана к ним, и кто знает — увижу ли их ещё, а если увижу — надолго ли…
Ближе к вечеру в дверь позвонили, не дождавшись ответа, вставили ключ в замочную скважину и начали вертеть туда-сюда. Я сразу напряглась. В дверях показалась Катя, наша двоюродная. Нет, только не она, разволновалась я. Катя — студентка сродни парниковой мимозе, я не могла представить, что будет, если она приблизится к месту бойни, войдёт и увидит нашу кухню.
— Ни-и-ка-а! — крикнула она, разуваясь. — Софья, Ника, вы дома?
Катя двинулась по коридору настороженно, не спеша. Ей никогда не приходилось пользоваться ключом, что мы ей дали на непредвиденные обстоятельства, и теперь это случилось, такие обстоятельства настали — мы не отвечали на звонки вторые сутки. Она заглянула в гостиную и убедившись, что там никого нет, вежливо постучала в дверь спальни.
— Софья, Ника! Ау!
На её лице, вызывающе накрашенном в молодёжном стиле, проявлялся лишь интерес, оно не выглядело обеспокоенным, встревоженным. Катя знала по себе, что существует масса причин, по которой люди молчат, не отвечают на звонки. Бьюсь об заклад — это родители надоумили её проехать через весь город, уставшую после работы и подготовки к новому семестру, проверить, почему мы не отвечаем, не случилось ли чего… Её мать, наша тётя, вечно сеяла панику и каждый раз по пустякам, созванивалась с кем-нибудь из нас ежедневно, и, если мы обе не отвечали поднимала шум. Для неё мы были сиротками, радо потерявшими мать (в какой-то степени и отцов), и её чрезмерная опека, начиная с моих девяти лет, до сих пор не прекращалась. Абсурд в данном случае состоял в том, что в этот раз она была права на все сто.
Во второй комнате Катя так же никого не обнаружила, тогда она направилась по коридору в сторону кухни, задержав внимание на Вероникином телефоне, стухшем на комоде.
— Остановись, не ходи туда! — наивно надеялась я, что она услышит, препятствовала движению, мельтешила, преграждая ей путь. — Тебе не надо этого видеть! Не надо на это смотреть!