Правильный ход (ЛП)

Я повторяю его позу, но руки сложены на коленях.
— Тебе удалось выполнить что-нибудь из твоей работы? — спрашивает он.
Вау, неплохая смена темы. Последние две недели я была блаженно отстраненой от этой части своей жизни.
— Ничего нет, но я кое-что придумала, когда мы вернёмся домой я смогу поэкспериментировать в фургоне.
–:В фургоне? У тебя там есть кухня?
— Маленькая, да. Но она выполняет свою работу.
Между нами проходит пауза. — Я искал тебя в Интернете на прошлой неделе.
Я поворачиваю голову в его сторону, на моих губах появляется дразнящая улыбка. — Только на прошлой неделе? Я думаю что ты сделал это в ту же секунду, как я вышла из гостиничного номера моего отца в первый день.
— Твоя еда прекрасна, Миллер. Это произведение искусства.
В его тоне нет ни капли юмора, что не позволяет мне рассмеяться над неудобным комплиментом.
Снова отвлекая свое внимание, я нахожу потолок. — Раньше так и было.
— Что теперь изменилось?
— Я понятия не имею. В один прекрасный день я не смогла сделать самые элементарные вещи на кухне. То, что я делала с детства. Ничего нового так же, не сработало.
— Как ты думаешь, это как-то связано с наградой Джеймса Бирда, которую ты получила?
Улыбка появляется в уголках моих губ, когда я снова смотрю на него. — Кай Роудс, сколько именно расследований ты проводил?
— Ровно столько, чтобы понять, что ты, блядь, важная шишка.
Я качаю головой, но он только продолжает.
— Ты такая и есть. Весь мир согласен со мной, так что ты можешь пытаться преуменьшать это сколько угодно, но я прав. Ты всегда хотела стать знаменитым кондитером?
— Нет, — честно отвечаю я ему. — Но я всегда ловила себя на том, что стремлюсь к следующему достижению. Быть лучшим во всем, за что бы я ни взялась. Будь то в софтболе, когда я был моложе, или сейчас, в моей карьере. Я всегда гналась за галочками.
— Почему?
Я смеюсь. — Боже, если б я знала. Это то, к чему нас, приучили в обществе, верно? Продолжайте стремиться к чему-то лучшему вместо того, чтобы находить благодарность и покой там, где мы есть.
— Ну, теперь, когда ты сделала перерыв, ты вообще что-нибудь из этого чувствуешь?
— Благодарность и покой?
Я поворачиваюсь, чтобы посмотреть на него. — Я думаю, что могла бы обрести большую благодарность и покой, находясь в постели с тобой, Кай Роудс.
Он разражается смехом. — У тебя нет гребаного фильтра.
Я улыбаюсь ему, чувствуя непреодолимое желание рассказать ему все. У него никогда не было того, с кем можно поговорить, так же как и у меня.
— Давление, — продолжаю я. — Оно кажется тяжелым. Почти удушающим. Когда я только поступила в кулинарную школу, у меня были планы когда-нибудь открыть свою собственную маленькую пекарню. Место, где люди могли бы купить мое печенье или пирожные, и я могла бы наблюдать радость на их лицах, когда они откусывают первый кусочек. Но когда я пришла в индустрию, эта цель не казалась мне достаточно большой или впечатляющей. Вместо этого я ушла в мир высокого класса, и теперь единственные люди, которые едят мою еду, — это критики или гости, которые заплатили за это баснословные суммы. Я вижу как люди анализируют каждый кусочек того, что я приготовила, вместо того, чтобы наслаждаться этим, и если честно после этого стало трудно вкладывать такую же любовь в свою еду, не переосмысливая все, что я делаю, зная что это будет оценено, а не доставит удовольствия.
Тишина в гостиничном номере удушающая. Кай лежит всего в нескольких дюймах от меня, но я все равно не смотрю на него. Уязвимость — это ощущение, от которого я предпочитаю держаться подальше. Мой образ жизни не способствует тесным и долгосрочным дружеским отношениям. Мне очень давно не приходилось быть уязвимой с кем-либо, и я годами избегала саморефлексии.
Его огромная рука обхватывает мое лицо, поворачивая мой подбородок к себе. — Почему ты все еще занимаешься высококлассной продукцией вместо того, чтобы упростить все и открыть собственную пекарню, как ты хотела?
Я сглатываю. — Потому что то, что я делаю сейчас, находится на другом уровне. Да, часы работы смехотворны, и, конечно, нагрузка от работы на высококлассной кухне может быть непосильной, но я сделала себе имя. Я думаю, что другие смотрят на мое резюме и находят его впечатляющим.
 
Его глаза ищут мои. — Имеет ли значение то, что думают другие люди?
Есть только один человек, чье мнение обо мне имеет значение, и это мужчина по другую сторону этой двери. После всего, что он для меня сделал, он заслуживает потрясающую дочь. Дочь, которая преуспевает во всем, что делает.
— Ты как-нибудь испечешь для меня?
Спрашивает Кай, когда я не отвечаю. — Я обещаю не судить и не анализировать.
Я усмехаюсь. — Сначала ты хочешь, чтобы я присматривала за твоим сыном, путешествовала с тобой, а теперь мне нужно готовить для тебя? Боже, что еще ты хочешь, чтобы я сделал?
Его большой палец скользит вниз по моей челюсти, прежде чем коснуться нижней губы. — Я хочу, чтобы ты поцеловала меня снова.
О.
Он смотрит на мои губы. — Мне действительно понравилось целовать тебя, Милли.
Мое тело без колебаний движется навстречу его телу, и, словно в отработанном танце, его рука проскальзывает между мной и матрасом, притягивая меня ближе к нему. Наши голые ноги скользят друг по другу, и он поднимает свои поверх моих, чтобы притянуть меня ближе.
Я облизываю нижнюю губу, готовая к тому, что он захочет, чтобы это произошло. — Мне тоже очень понравилось целовать тебя.
— Но мы не можем сделать это снова.
Не обращай внимания.
— Потому что, если я поцелую тебя снова, — продолжает он, — я чувствую, что мне захочется делать это каждый раз, когда ты будешь рядом.
Я выгибаюсь ему навстречу. — Не вижу в этом проблемы.
— Но она есть, и она заключается в том, что это только приведет к тому, что я захочу трахнуть тебя еще сильнее, чем сейчас, а я не буду заниматься сексом без обязательств, как раньше. — Но секс без обязательств — это так весело.
Он издает смешок. — Да, но с тех пор, как Макс…
— Ты не ведешь себя непринужденно.
— В моей жизни больше нет ничего случайного. Теперь кто-то другой полагается на меня и мои решения.
— Еще раз.
Понимание переполняет его. — На меня снова полагается кто-то еще, и у меня нет места для эгоизма. Ты сама сказала, что скоро уезжаешь, а у меня было слишком много людей, на которых я рассчитывал. Я не могу снова подвергнуть себя или своего сына такому испытанию.
Конечно, он не может. Не тогда, когда он пытается создать прочную и стабильную обстановку для Макса, в то время как я просто хорошо провожу время, пока не вернусь к своей реальной жизни и карьере.
— Я понимаю. — Я немного отстраняюсь, давая ему место на кровати.
— Куда ты идешь?
— Оставляю тебя в покое. Ты только что сказал…
— Мужчины умеет обниматься.
Мои брови взлетают вверх. — Обниматься?
— Да, обниматься. Или ты никогда не слышал об этом термине?
Я останавливаюсь в нерешительности.
— Ты что, никогда раньше не обнималась? — спрашивает он.
— Нет. Я обнимаюсь с твоим сыном. Я просто никогда…
— Ты что, никогда раньше не обнималась с мужчиной?
— Можем ли мы перестать произносить слово обниматься? Из твоих уст это звучит как-то нехорошо. Ты огромный и горячий, и за последние тридцать секунд ты произнес слово ”обниматься" больше раз, чем я за всю свою жизнь.
Понимающая улыбка появляется на его губах. — Миллер Монтгомери, ты холодная, одинокая женщина. Иди сюда и обними меня.
— Перестань говорить это слово!
Он тянется ко мне, но я дразняще отстраняюсь.
— Обними меня, Миллс.
— Отодвинься от меня! — Я ерзаю на матрасе.
Смеясь, он гонится за мной, пока, наконец, я не отказываюсь от своего печального оправдания в попытке убежать от него.
Его огромное тело обхватывает мое, и инстинктивно мои ноги обаиваются вокруг него. Как только его бедра оказываются в колыбели моих, наши улыбки сходят на нет.