Развод. Искусство слать всех на... (СИ)

У Коли в окружении совсем другие женщины и на их фоне я меркну. Когда впервые услышала про эту самую слизь улиток, ржала так, что у меня лимонад носом пошел. Я думала, они шутят.
Оказалась, из смешного в этой компании только я.
Выглядываю из ванной, Коля лежит на кровати с тарелкой на животе.
- Так что мама?
- Разыграла драму, - жуя котлету, промямлил он.
Бедный, так и не успел поесть за сегодня. Сначала отвозил маму, потом отца, тот выпил и не смог сесть за руль, пришлось тарабанить свекра на его же машине, а потом возвращаться на такси. Он мог бы подняться домой, у свекрови всегда есть что-то вкусное, но не стал. Сказал, энергетика там сегодня не очень.
  
Я ложусь рядом с Колей и тянусь к очередной баночке. На этот раз ночной сыворотке для увлажнения губ. Раньше у нас на полке стоял лубрикант с запахом клубники, но после родов его заменила сотня кремов для каждой части тела. Все их мне советовали жены Колиных друзей. Всеми ими я пользовалась, но выглядеть от этого лучше не стала.
Самое верное средство для молодости – тот самый лубрикант и ежедневный секс.
Я с тоской смотрю на очень дорогой пузырек и вздыхаю. Ненавижу все эти понты, которые другие пафосно зовут "вечерней рутиной". Итак настроение не очень, еще и сцена эта в ресторане. Бррр, мрак!
- Короче, - Коля отставляет тарелку на тумбу, - все это печально.
- Да, - соглашаюсь с ним. – Бедная Маргарита Сергеевна, такой сюрприз под сраку лет.
Брови мужа ползут вверх:
- Ты что, мать мою жалеешь?!
- А ты предлагаешь пожалеть отца?
- Ну, судя по характеру матушки, папа сейчас спит на диване в кабинете, а у него между прочим спина больная!
Я недоуменно молчу. Жду, что Коля вскочит с кровати, наденет на голову колпак, а на нос красный поролоновый шар и прокричит, что это все розыгрыш! Потому что не может человек говорить о таком всерьез!
Часы на стене тикают, секунды бегут вперед, но ни залпа конфетти, ни рева дудок я не слышу.
- Коль, больная спина не помешала твоему отцу шпилить секретаршу в подсобке.
Муж досадливо кривит рот. Его губы морщатся, так что теперь и ему не помешает ночная сыворотка для увлажнения.
- Что, нечем крыть?
- Это не соревнование, - бросает Коля, и отворачивается, а я почти успокаиваюсь, как вдруг слышу: - но если бы были они, то я бы сказал, что в измене всегда виноваты двое.
- Ага. Двое. Тот, кто изменял, и тот с кем изменяли.
Муж поворачивается обратно и смотрит на меня через опущенные ресницы. Оценивающе смотрит, будто кусок мяса на рынке выбирает:
- Лель, а ты чего так завелась? Тебя моя мать вообще никогда не любила, так что не понимаю, зачем сейчас жопу рвать и со мной ругаться.
- Наши отношения не касаются других сфер, я просто не люблю, когда обижают слабых.
Коля нервно смеется.
- Мама не слабая, мама годзилла. Помню, я в шестом классе из дома сбежал и всю ночь у Саньки Стрельникова отсиживался, так знаешь что она сделала? Туфлей промеж глаз засадила. Прям там с ноги сняли и с одного попадания меня уложила, я потом месяц с фингалом ходил.
- И правильно сделала, представь, если бы Маркус вот так нас с тобой проучить решил? Ты отчего, кстати, тогда сбежал? Перина слишком мягкая? Или сметаны в блинах многовато?
- Китайский не хотел зубрить, а мать заставляла, - улыбается муж.
- А сейчас папочка кипятком ссытся, как ты с китайцами работаешь. Маме то спасибо за это сказал?
Улыбка гаснет так же быстро, как и появилась. Лоб прорезает тонкая вертикальная морщина.
- Нет… зачем? Все ж и так понятно. Она моя мама, что тут еще говорить? Спасибо, что родила? Ну, это тупо как-то. – Он неловко трет кулаком шею. Опускает лицо вниз, на меня не смотрит. – И вообще, ты так за маму печешься, а забываешь, что отец у меня мировой. Уверен, сейчас они немного покричат, посуду в стену покидают и пойдут в спальню обниматься. Не зря психологи говорят: хороший левак укрепляет брак.
Замираю. Спрашиваю со скрипом в голосе:
- Мне стоит к чему-то готовиться?
- Что? – Искренне не понимает Коля. – А, это… нет, Лель, ну ты чего. Мы же любим друг друга, и родители тоже любят, но тридцать лет, это знаешь… это мощно. Ну, тупанул, батя, спалился на такой глупости, что его, ненавидеть после этого?
- Коль, - сухо произношу я, - боюсь тебя расстраивать, но когда-нибудь и у нас будет рубеж в 30 лет. Или не будет, в зависимости от того, как ты станешь тупить. Наследственность, как я посмотрю, у тебя не очень.
Муж зло сверкает глазами и произносит, интонируя каждое слово:
- У меня безупречная наследственность. Отца сюда не приплетай. Так бы и сказала, что просто хочешь посраться на ночь глядя.
А я хочу. Я уже очень хочу, потому что слизь улитки и слезы пчелы ударили мне в голову и заставляют творить непотребное. Но в момент, когда я набираю в легкие воздух и открываю рот, из детской доносится плач.
Маркус проснулся.
- Я иду к сыну, но потом мы договорим, - грозно шиплю на мужа.
- Угу, обязательно, - он отворачивается к стене и почти сразу засыпает.
  
Глава 6
 
В нашей квартире на Мирном непривычно пахнет домом. Ковром, парфюмом, книгами, средством для мытья полов, смехом растущих с нами детей, нежностью, случившейся в спальне, короткими ссорами на кухне и всем таким, что включает в себя слово «жизнь».
Наш коттедж жалкая копия этой квартиры, искусственный суррогат, который я так и не смогла полюбить. Все в нем, начиная от дизайнерских карнизов, встроенных в потолок, заканчивая пультом для чайника, мне чуждо.
- Ритуськин, ты отдыхай, а ремонтом специально обученные люди займутся, они лучше нашего знают. – Сказал как-то муж. И деньги на стройку полились бесконечным потоком, а уюта как не было, так и нет.
Там Волков делал все для подтверждения собственного статуса, тут – для души.
Осторожно захожу в нашу спальню и задергиваю шторы. Сейчас, с приглушенным светом не так больно смотреть на комнату, в которой мы были счастливы. Стараюсь не мучать себя ненужными вопросами, из серии – а точно ли были?
Сон сейчас важнее чем вся эта философская требуха.
Так что я сдираю с себя и топчу ногами свитер – вряд ли я когда-нибудь еще его надену - и, успокоившись, иду в ванную, туда, где стоит стиралка. Запихиваю в барабан все остальные вещи, включая нижнее белье, и запускаю самую лютую программу – спорт. Теперь мой шерстяной кошмар пройдет все круги ада, включая 60 градусов и отжим на 1000 оборотов.
Мажу лицо остатками какого-то крема, наверняка с истекшим сроком годности и иду обратно в спальню. Как есть, голая, ложусь на плед и накрываюсь вторым, вытащенным из шкафа, одеялом.
Без пододеяльника, разумеется, потому что у меня нет сил перестилать кровать.
Когда я засыпаю, перед самым падением в черную дыру, в голове стреляет злая мысль: именно так выглядит человек в стрессе. Не на свеженьких простынках в чистенькой пижамке, а голый, несчастный, и завернутый в не пойми что.
Сон мой недолгий и больше похож на обморок. Просыпаюсь я после десяти утра, тянусь к телефону, но вспоминаю, что я не дома, а телефон не лежит на прикроватной тумбе. И вообще, никто кроме мужа и сына мне звонить не будет, а те… пусть хоть пальцы себе сотрут, набирая мой номер!
Говнюки! Оба!
Распаленная собственными мыслями, вскакиваю с кровати, раскрываю все окна, чтобы проветрить квартиру, и кое как нахожу платье, которое оставила при переезде. Переезжали мы с Волковым быстро, не тратя время на упаковку вещей. Даже с этим нам помогли специально обученные люди. Пришли с коробками, собрали в них все, что Стас захотел взять в наш новый дом и перевезли двадцать лет жизни в двадцати коробках. Ни мебель, ни технику, ни какие-то вещи, которые можно отнести к «памятному хламу» мы не стали трогать. Так что фактически я сейчас блуждаю не по нашей с Волковым квартире, а по консерве из старых воспоминаний. Но мне от этого не горько, а тепло на душе. Наше «вчера» не виновато в том, что натворило «сегодня», а я умею быть благодарной за опыт.