Чекист. Неизвестная война

– Так чё, коммуняки, вы супротив товарища Ленина? – начал входить в раж шестёрка. – А может, ещё и против товарища Троцкого?
– А вот товарища Троцкого не трожь, чмо уголовное! – сурово сказал красноармеец. – Не марай его имя!
– Чё ты сказал? – обрадовался мужичок. Посмотрев на ноги солдата, хмыкнул: – У тебя сапожки хромовые, а ты делиться не хочешь? Ты на мои опорки гляди!
На ногах у мужичка и на самом деле были надеты опорки, да ещё и обмотанные верёвкой.
– Э, тогда мы с вами со всей пролетарской беспощадностью! Сымай прохаря, а ты, – кивнул на меня, – тулупчик сымай. Мне твой тулупчик душу греть станет!
– А не пойдёшь ли ты на хер? – предложил красноармеец.
– Чё-то я не понял, в натуре!
Тут решил вмешаться и я.
– А в натуре у Бобика болт красный, понял?
– Чё? – оторопел шестёрка. Потом попытался ухватить меня за полу полушубка. – Сымай клифт, мудила!
– Щас, – пообещал я, перехватывая левой рукой загребущую лапу, а правой отвешивая мужичонке затрещину, от которой тот отлетел в сторону. Мой безымянный товарищ, меж тем, так классно двинул своим «хромачом» между ног одного бандита, что тот обиженно хрюкнул, переломился пополам и уполз.
И завязалось то, что современная молодёжь называет «махачем».
Мы встали с красноармейцем плечом к плечу. Первое нападение отбили весьма успешно. Один из уголовников отлетел с расквашенным носом, второй «словил» удар моего сапога пониже коленки, теперь зажимает разбитую кость и плачет от боли.
Но долго бы нам не выстоять, растащили бы, повалили и избили. И точно я бы остался и без полушубка, и без сапог, если бы на помощь не пришли нежданные союзники.
– Круши блатных! – послышался звонкий голос.
– Даёшь, Соломбала! – подхватил боевой клич мощный рык, показавшийся мне знакомым.
В спину уголовникам ударили какие-то люди в чёрных бушлатах и в некогда зелёных шинелях, численностью не больше пяти, но ситуация изменилась. Семеро против десяти – это уже неплохо. К тому же мы были закалёнными, прошедшими огонь и воду фронтовиками, а с нами пытались драться уголовники, не имевшие нашего опыта рукопашных схваток, что на открытой местности, что в тесной траншее. Лучше бы им не связываться с окопниками! И скоро почти все блатные валялись на брёвнах, баюкая изувеченные конечности, или вообще без сознания, за исключением вожака.
Остальной народ – человек сорок, не меньше, – жался на нарах и смотрел на драку с испуганным любопытством.
Вожак, или как тут принято называть? – атаман или пахан, дрался отчаянно, отшвыривая от себя нападавших, а потом, вытащив откуда-то из-под полы нож, полоснул одного из наших по плечу.
Отскочив в сторону, прижавшись спиной к нарам, пахан выставил клинок перед собой и прошипел:
– С-суки! Подходи! Всем кишки выпущу!
Вот здесь пригодилось бы что-нибудь тяжёлое или нож, но под рукой ничего не было, а вытаскивать свою «начку», припасённую давным-давно, времени не было. Я уже сделал шаг вперед, как вдруг меня отстранила чья-то мощная рука.
– Ну-ка Володька, в сторонку отойди!
Я слегка обалдел – даже в тюрьме знакомые! Так это же славный комендор Серафим Корсаков!
Корсаков, хотя и имел голосище, как у диакона, не был Илюшей Муромцем – ни тебе косой сажени в плечах, ни руки с оглоблю. Самый простой парень.
Серафим одним рывком стащил свой видавший виды бушлат, встал напротив пахана и насмешливо спросил:
– Бросил бы перышко-то свое, порежешься. Не бросишь? Сам не бросишь, я тебе помогу. Тебе нож-то куда засунуть – в рот или в задницу?
– Порешу, падла! – пообещал главарь, перекидывая нож из левой руки в правую, а потом обратно.
– Ну-ну! – насмешливо сказал матрос, а потом неожиданно кинул скомканный бушлат в лицо бандита, а пока тот отбивался от одежды, ударил пахана в лицо один раз, потом второй, а ещё, от полноты душевной, так приложил атамана затылком о твёрдую лиственницу, что та загудела.
В бараке настала тишина. Один из уголовников, сумевших подняться с пола, подошёл к поверженному вожаку, опустился перед ним на колени. Приложив ухо к его груди, перекрестился и тихо сказал:
 
– Кончился.
Между тем рука бандита уже тянулась, чтобы прибрать выпавший нож.
– Ну-ка, – отстранил матрос уголовника. Осмотрев нож, презрительно хмыкнул, но прибрал трофей.
– А с этим что? – поинтересовался я, наблюдая, как «соратники» мёртвого атамана споро обшаривают его тело и делят нехитрое имущество. Одному достался железнодорожный бушлат, другому шапка. Шестёрка с довольным видом снимал с мертвеца сапоги, а потом и портянки. Стащили добротные суконные штаны, верхнюю рубаху, оставив покойника лежать в грязном нательном белье.
– А Головня нехай здесь лежит, не сбежит, чай, – усмехнулся Серафим. – Завтра с утра на работу выйдем, вытащат. У нас что ни ночь, так то один покойник, то другой. Кому интересно, пришили атамана или сам умер? Охрана, та только рада будет, пайку давать не надо, себе заберут.
В этот вечер в бараке произошла небольшая революция. Политические заняли верхние нары, предварительно выкинув оттуда барахло уголовников. Правда, кое-что мы оставили.
– Вот, парни, с посудой у нас беда, себе возьмёте, – сказал Серафим, передавая нам две «воровские» кружки, изготовленные из консервных банок. – Сюда вам и воды плеснут, и супчика. Супчик у нас такой, что крупинка за крупинкой бежит с дубинкой, но лучше, чем ничего.
– Серафим, а как ты-то сюда попал? – поинтересовался я.
Корсаков смущённо почесал затылок и рассказал:
– Я же срочную на Балтике отслужил, и империалистическую там же, а потом домой вернулся. Но без моря скучно. Хотел на военное устроиться, комендором, так не получилось. Хорошо, взяли на ледокольный пароход «Таймыр», в орудийную прислугу. Там хоть и пушек-то всего две осталось, но всё-таки при деле. А на «Таймыре» матросы подполье организовали, с Архангельском связь наладили. У нас же радиостанция мощная, военные сводки по боевым кораблям в Питер передаём. «Таймыр»-то теперь у гидрографов, у контр-адмирала Вилькицкого, но рейсов мало, во льды редко ходит. Так что нас в Архангельск раз-два в месяц да отпускают. Я же и в прошлый раз, когда мы из пушки пальнули, в увольнительной был. А тут надо было у подпольщиков свежие листовки взять, мы с товарищем и пошли. А тут патруль. Он-то радист, без него никак. Вот я ему и кричу – ты беги, а я задержку. Патруль меня взял, помутузил слегка, да сюда, на Мудьюг. А Вилькицкий по Северному пути к Колчаку собирался. От нас оружие и офицеров везти, а от адмирала – продовольствие.
Фамилия Вилькицкого показалось знакомой. Точно, он же открыл Новую землю. Даже не знал, что он в Архангельске, у белых [1].
Ещё заинтересовал грузообмен между Архангельском и Омском. Интересно, знает ли о том Троцкий [2]?
Среди пятерых, так вовремя пришедших к нам на помощь, старшим и по возрасту, и по должности был товарищ Стрелков – бывший председатель Архангельского уездного исполнительного комитета. Пётр Петрович, в отличие от прочих своих «товарищей», сбежавших в Котлас, при наступлении белых и интервентов труса не праздновал, а сражался, потом попал в плен. Не расстреляли его лишь потому, что он был ранен, решили – сдохнет и так. Но он не умер, и его отправили на Мудьюг, в числе самых первых каторжников. Пётр Петрович жил тут почти год. Вместе с первыми заключёнными корчевал вековые деревья, строил саму тюрьму – копал землянки, собирал из сырых брёвен срубы, даже карцер строил.
– Раньше на всём Мудьюге одни политические были, – рассказывал Пётр Петрович. – А охранниками – французы и англичане. Мы для них даже не скот, а так, живые мертвецы. Так они повадились по ночам в бараки вбегать и стрелять по уровню нар. А наутро смеялись – мол, сколько большевиков капут? Ещё тир устроили – погонят нашего брата, а сами по нам стреляют. Ещё и спорили – кто больше большевиков перебьёт, тому бутылку виски. Меня два раза гоняли, да бог миловал – не попали ни разу! Как хасеи [3] с французами убрались, да наших в охрану поставили, полегче стало. И мордуют нас, и стреляют, но всё-таки не так, как союзники. А политических всех повыбили, стали привозить разную шелупонь – и уголовников, и дезертиров, которые по пять раз с фронта сбегают.