Огонь в его объятиях (ЛП)

Боже, это так приятно.
Я чувствую себя так, словно меня разбили вдребезги и снова собрали воедино. Я тяжело дышу, ожидая, когда мое тело медленно расслабится, когда я выйду из оргазма.
Однако у Зора другие планы. Он проводит пальцем по моему клитору и снова входит в меня, его рука обхватывает мое плечо. Такое чувство, что я кончаю снова, и мое тело сотрясается от очередного оргазма. Это… это просто невозможно. Но когда он снова входит в меня, сквозь туман моего разума, я понимаю, что это не только возможно, но, о боже, это потрясающе.
Он не останавливается. Не имеет значения, что я все еще кончаю и едва могу дышать от силы пронзающих меня оргазмов. Он просто продолжает поглаживать мой клитор и вонзаться в меня яростными, собственническими движениями. Я кончаю снова. И еще раз. Или, может быть, я просто не останавливалась. Все, что я знаю, это то, что я практически обмякаю, когда он снова выкрикивает мое имя, и его движения становятся резкими.
Тогда он тоже кончает. Его руки сжимают меня, крепко, но не больно, и я чувствую, как жар его освобождения разливается по моим внутренностям. Это… странно. Он прижимает меня к себе, накрывая своим большим телом, и его толчки становятся все меньше, медленнее, как будто он не хочет останавливаться.
Как будто он никогда не хочет меня отпускать. Это… странное ощущение. Уже давно я поняла, что лучше быть одной. Полагаться на себя. Но когда Зор расслабляется, ложится на бок и прижимает меня к своей лихорадочно теплой коже, я чувствую себя… счастливой. Защищенной.
Это чувство, которому я не должна доверять, но, думаю, пока я могу наслаждаться им.
Глава 17
Зор
Агония.
Моя спина раскаляется добела от боли. Я не могу дышать без того, чтобы это не пронзило меня насквозь. Здесь нет никакого утешения. Сквозь свои спутанные мысли я осознаю, что у меня на груди лежит тяжесть, но это легкое раздражение по сравнению с той мукой, которая лежит на моих плечах. Я стону, вытягиваясь из цепей, которые сковывают меня, ненавидя их…
Только для того, чтобы понять, что их там нет.
Я могу двигать руками.
Осознание этого медленно приходит ко мне. Я больше не пленник. Легкая тяжесть, которую я чувствую, давящая на грудь? Это не жилет из металлических шипов, а маленькое, мягкое тело моей человеческой пары, ее голова прижата к моему плечу, ее рука обвита вокруг моей талии. Она прижимается ко мне во сне, ее потная кожа прижимается к моей собственной.
Смутные воспоминания начинают возвращаться. Это всего лишь обрывки мыслей, проносящиеся сквозь туманное облако, которым является мой разум. Есть воспоминания об Эмме, пытающейся освободить меня. Эмма, стоящая маленькая и одинокая, когда два человека направляют на нее свои огнеметы. Лицо ненавистного салорианца, его глаза горят, когда он прижимает свой разум к моему собственному, требуя, чтобы я уступил ему.
В моих воспоминаниях есть ярость. Столько ярости, а потом ничего, кроме безумия. Боль. Несмотря на все это, существует необходимость защищать Эмму, оберегать ее.
У меня есть смутные воспоминания о том, как я сбросил оковы, которые держали меня в плену, и принял боевую форму. От осознания того, что я должен сделать это, потому что моя пара нуждается во мне, и от агонии, которую принесла трансформация, когда мои крылья были уничтожены. Я думаю о бесконечных, размытых часах гонки по темному, грязному человеческому улью в поисках места, где моя пара могла бы быть в безопасности. Это сбивается воедино, превращаясь в кучу мыслей, в которых я почти не могу разобраться. У меня есть визуальные образы и чувства, но ничего больше. Когда я пытаюсь сосредоточиться на них, прояснить их, они исчезают для меня.
Но одно я точно помню — это большие темные глаза Эммы, смотрящие на меня с таким страхом. Запах ее ужаса заполнил мои ноздри, и я почувствовал, как это разозлило меня. Ее нежные слова. Ты должен измениться, Зор.
Я сделал это ради нее. Я помню это. Я помню, что, даже погруженный в собственные мысли, моим самым большим желанием было доставить ей удовольствие. Я перешел в свою двуногую форму, но после этого все стало расплывчатым. После этого… мои воспоминания не связаны ни с чем, кроме Эммы, и эти воспоминания принимают совсем иной оборот, чем воспоминания о страхе, гневе и разочаровании.
 
На этот раз я помню ощущение ее тела под своим. Вкус ее сладкой киски под моим языком и то, какая она мягкая. Тихие вскрики, которые она издавала, когда я прикасался к ее груди. Ее тело сжалось вокруг моего члена, когда я наполнил ее своим семенем и по-настоящему завладел ею.
Я полностью заявил о своих правах на свою пару, и я этого не помню. Агония от такого поступка снедает меня, и я закрываю глаза, разочарованный своей бессмысленностью. Как я мог так легко позволить себе снова погрузиться в туман? После того, как Эмма соединила свой разум с моим собственным и освободила меня от облаков ярости, я сказал себе, что никогда больше не потеряю себя. Что я буду работать, чтобы вернуть то, что потерял, а вместо этого я снова попал в их тиски. Я крепко прижимаю Эмму к себе, вдыхая ее аромат в неподвижном воздухе.
Я изо всех сил пытаюсь вспомнить побольше о нашем совместном времяпрепровождении, но все, что у меня осталось, — это смутные впечатления, и это меня злит. Я позволил безумию овладеть мной, и оно отняло у меня кое-что ценное. Что-то бесценное. Я клянусь, что будет другой раз. Тот, в котором я тщательно изучу каждую деталь и запечатлю их в памяти. Я буду думать о ней и о том, как ей хорошо. Я не буду торопиться, доставляя ей удовольствие, чтобы запомнить ее звуки, ее запах, ее вкус.
Я глажу ее по руке, и она вздыхает, теснее прижимаясь ко мне. Не имеет значения, что я лежу на спине, и с каждым мгновением давление на мои раны пронзает болью все мое тело. Ей комфортно, и мне этого достаточно. Я смотрю вниз на свою пару, и мое сердце переполняется мыслью о том, что она наконец-то в моих объятиях.
Она…
Моя радость обрушивается сама собой, когда ее рука двигается, и я замечаю темные, пурпурные синяки на теплых тонах ее кожи.
Она… ранена?
Гнев наполняет мой разум. В ярости я вспоминаю людей, которые пытались причинить ей вред, но даже в моих обрывочных воспоминаниях я не помню, чтобы они подходили достаточно близко, чтобы прикоснуться к ней. Я вырвался на свободу раньше, чем это сделали они, потому что мысль о том, что они поднимут на нее руку, сводила меня с ума.
Как они причинили ей вред?
Я принюхиваюсь к воздуху. Ее аромат чистый, сладкий и незапятнанный. От нее пахнет потом и моим семенем. Я не чувствую от нее другого запаха, и единственные запахи в нашем жилище — это ее и мой.
Я тот, кто причинил ей боль.
Новая, свежая агония пронзает меня насквозь. Я причинил вред своей половинке? Насколько я был потерян? Как она сможет когда-нибудь простить меня?
Это немыслимо.
Невыносимо.
Ни один воин-дракони никогда не причинил бы вреда женщине, даже в брачной битве. Это одна из задач подчинения женщины и победы над ней — сделать это без вреда, без тех инструментов, которые позволяют легко победить настоящего врага. Женщина предназначена для того, чтобы ее лелеяли и любили. Даже вызов исходит из чувства привязанности, а не из истинного гнева или потребности причинить вред. Я хотел ее с того момента, как увидел, но мне никогда не приходило в голову напасть на мою Эмму и подчинить ее себе. Я всегда знал, что она по-своему свирепа и сильна, но она не дракони. За ней нельзя ухаживать так же, как за самкой дракони, с помощью когтей, скрежета зубов и боевых игр, которые приводят к жестокому спариванию. Она маленькая, и ее нужно защищать. Ее кожа легко рвется, и обращаться с ней нужно осторожно. Я знал это, даже закованный в цепи.
Но… от нее пахнет моим семенем, а ее руки покрыты синяками. Я не могу этого отрицать. Неужели я действительно настолько потерял себя, что причинил боль тому, кем дорожу больше всего? От этой мысли мне становится дурно.