Крушение

Андрею Ивановичу надо отдать должное: он был тем командующим, которые работают на совесть. Он считал себя в душе солдатом, жил приказом, директивой, свято веря в одно: приказ не обсуждается.
В горящем городе штабу фронта угрожала опасность. Штаб перебрался с позволения Ставки за Волгу, на восточный берег.
Войска, расположенные на северном крыле, приступили к подготовке нового наступления, назначенного на 18 сентября. В то время как на фронте велись активные действия мелкими отрядами, продолжали прибывать резервы и готовилась крупная операция для решающего удара по Сталинградской группировке противника. Оперативное построение войск, если судить по картам и схемам, выглядело весьма заманчивым и обещающим.
Первая гвардейская армия в составе девяти стрелковых дивизий, трех танковых корпусов, трех танковых бригад, девяти артиллерийских полков усиления, шести гвардейских минометных полков, восьми гвардейских дивизионов с фронта высота 100,0 — разъезд 564, ширинои 18 километров, наносила удар на Гумрак.
Армия была построена в три эшелона: первый эшелон — Пять стрелковых дивизий, танковый корпус, три танковые бригады и все средства усиления; второй эшелон — три стрелковые дивизии, один танковый корпус; третий эшелон — одна стрелковая дивизия и один танковый корпус, находившийся в резерве. Пехота должна была следовать за танками. Танки второго эшелона предназначались для развития прорыва.
Двадцать четвертая армия в составе четырех стрелковых дивизий, двух танковых бригад, четырех артиллерийских полков усиления, трех гвардейских минометных полков, одного минометного полка с фронта разъезда 564, Кузьмичи, шириной 6 километров, наносила удар на Городище. Армия была построена в два эшелона: первый эшелон — две стрелковые дивизии, две танковые бригады, все средства усиления; второй эшелон — две стрелковые дивизии.
На левом крыле 66–я армия тремя правофланговыми дивизиями обеспечивала левый фланг 24–й армии.
63–я, 21–я и 4–я танковая армии обороняли фронт в 480 километров.
Всего на фронте прорыва шириной в 24 километра наступало в первом эшелоне — семь стрелковых дивизий, пять танковых бригад, один танковый корпус; во втором эшелоне — пять стрелковых дивизий, один танковый корпус; в третьем эшелоне — одна стрелковая дивизия.
В день отдачи приказа командующий фронтом был одушевлен. Он то вышагивал по просторному блиндажу, то вешал на грудь огромный, в медной оправе бинокль и выходил с палкой, прихрамывая, наружу, забирался на высокое каменное строение и вел наблюдение за Сталинградом, однако ничего, кроме дымов, увидеть было невозможно. Потом возвращался в блиндаж, вызывал начальника штаба и оперативных работников с докладами о ходе развертывающегося сражения, требовал связать себя с командующими армиями, говорил по телефону.
…На проводе был генерал Чуйков. Четыре дня назад его вызвали в штаб фронта и назначили командующим 62–й армией, бессменно сражающейся в развалинах города. Тогда в ответ на доверие Чуйкбв сказал: «Сердце не дрогнет!»
— Держитесь? — спросил сейчас Еременко.
— Держимся.
— Имей в виду, город ни в коем случае не сдавать! — внушительно заговорил Еременко, — Пусть скорее отпадут наши руки, чем сдадим Сталинград. Даже переступив через наши трупы, противник не должен занять город!..
— В этом отношении… твердо уверен в победе. На том стоим! — ответил Чуйков.
Командующий, переговорив, посмотрел на часы: время близилось, на северном крыле фронта начиналось еще одно, решающее наступление.
  
ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ПЯТАЯ
 
— Время кровью пахнет! — это вырвалось у Шмелева в пылу раздражения, когда представитель фронта генерал Ломов встревожил его телефонным звонком и потребовал в 14.00 всеми имеющимися средствами снова перейти на штурм немецких позиций. Полки Шмелева занимали позиции на высотах вблизи Котлубани, один полк, в который входил батальон Алексея Кострова, стоял во втором эшелоне, в защищенной от пехотного огня балке.
На рассвете того же дня — 18 сентября — полки Шмелева, как и стрелковые дивизии, и танковые корпуса фронта, перешли в наступление. Он еще не знал, имеют ли успех соседи, но то, что произошло с его первым эшелоном, — это привело в удручающее состояние: немецкая авиация и танки отбили атаки. Шмелев чувствовал, что если вести наступление дальше, то это кончится печально: полки будут обескровлены и успеха достигнуто не будет. И после мучительных поисков полковник Шмелев решил продолжить наступление ночью, когда немецкая авиация слепа… Местность — открытая, ровная, лишь кое–где пересекаемая балками и высотами, — была удобна для ночных действий.
 
Теперь же, когда представитель фронта потребовал от него ударить без промедления, Николай Григорьевич вначале не поверил, был страшно удивлен и некоторое время трудно и молча держал под ухом вдруг показавшуюся ему вспотевшей трубку, пока не вырвалось у него:
— Время кровью пахнет!
— Ничего не поделаешь. Живем в такое время, согласился было, не поняв, генерал Ломов, но затем почувствовал в его словах злой и скрытый укор, переспросил: — Что это, по–вашему, значит — кровью пахнет?
— За ошибку всегда расплачиваются кровью, — ответил Шмелев. — Идти в наступление без подготовки — это может плохо кончиться. Дайте время. — И добавил: — Когда атака уже затормозилась… нужно иной способ избрать и подготовиться…
— Какая, черт, подготовка! И где я вам возьму время?.. Все, все нужно немедленно бросить на штурм! — кричал Ломов. — Теперь не о времени думают, а о спасении Родины, Сталинграда… Понимаете это?
Шмелев настаивал на своем.
— От того, что мы без подготовки предпримем штурм и дивизия ляжет костьми, — сказал он, — от этого и Родине и Сталинграду не будет легче. Так что поймите и меня… Хоть самый короткий срок, но дайте!
На том конце провода послышалась матерная ругань, и трубка была брошена. Шмелев только сейчас ощутил на лбу пот, вытер рукавом, сел на каменистый выступ в стенке блиндажа. Медленно и скучно в блиндаже светил, догорая, фитиль в снарядной гильзе. Николай Григорьевич закрыл глаза, на миг представив людей дивизии, брошенных в дневное время на штурм дышащих огнем высот. Да, полки поднимутся, пойдут на его зов, — внутренне он не раз чувствовал и гордился, что люди доверяют ему, не жалея жизни, примут грудью смертельную опасность! и он дорожил этим доверием. «Но стоит обмануться солдатам в этом доверии, как они перестанут уважать… возненавидят», — подумал Николай Григорьевич. Он знал, что ничто так не бьет по авторитету начальника, не разрушает боевое товарищество, как однажды потерянное доверие. И потом даже личной храбростью не всегда удастся восстановить это, потому что обманутые в доверии к тебе, командиру, поплатились самым дорогим — собственной кровью.
Вернулся Гребенников. Пахло от него мокрой пылью и горьким настоем полыни. Устало сел на железную и обгорелую, подобранную в развалинах дома кровать, хотел сразу лечь, потому что немного знобило от усталости, но увидел Шмелева, притулившегося у стены, спросил:
— Чего, Николай Григорьевич, задумался? Да и кажется, не в духе?
Шмелев, опершись на локти, даже не приподнял головы.
— Как настроение людей? — наконец спросил он, пожалев, что сегодня не удалось ему побывать среди бойцов.
— Настроение известное… Терпением берут, — ответил Гребенников. — Неприхотлив наш солдат, все терпит: и бомбежки, и жару, и нехватку воды, и окопное сидение… Особенно авиация мучает. Подсел с час назад к одному бойцу в наскоро вырытом окопе, вижу: зарос, как монах, до ушей волосами. Спрашиваю: «На что жалуешься, дружок?» А он лупает на меня глазами и молчит. «Оглушило?» — спрашиваю. Трясет головой, дескать, нет, а сам молчит. «Так что ж, язык у тебя отнялся?» Тогда он через силу ответил: «С памятью непорядок. Сознания лишило. А так жалоб не имеется».
— Да, люто немец бомбит, и это пагубно действует на психику, — жалостно промолвил Шмелев, не переставая, однако, допытываться: — Ну, а как те, у кого с памятью нормально?